Молчаливая Госпожа

Глава 1. Обманутый заказчик

Заказчик являлся трижды.

В первый раз он был любезен, во второй — холоден, в третий привёл с собой нотариуса и человека с таким выражением лица, какое бывает у тех, кто умеет считать чужие деньги быстрее, чем хозяин успевает их спрятать.

Леонардо принял их в мастерской, где пахло льняным маслом, сырым деревом, пылью, нагретым воском и чем-то ещё, что никто, кроме самого маэстро, назвать бы не смог. Возможно, это был запах смелых идей. Возможно, мыши сдохли за шкафом с анатомическими набросками. В мастерской Леонардо одно не исключало другого.

— Мессер да Винчи, — сказал заказчик, стараясь держаться достойно, хотя нижняя губа у него уже подрагивала, — портрет моей супруги должен был быть готов два года назад.

Леонардо, не глядя на него, подкрутил винтик у странной деревянной птицы, подвешенной к потолочной балке.

— Совершенство, мессер, не подчиняется календарю.

— Но деньги подчиняются.

— Деньги — грубый материал.

— А моя супруга?

Леонардо наконец обернулся. Лицо его было спокойно, почти ласково. Так, наверное, смотрит врач на больного, которому уже нельзя помочь, но можно дать красивое объяснение.

— Ваша супруга, мессер, давно перестала быть только вашей супругой.

В комнате наступила тишина.

Нотариус перестал шуршать бумагами. Человек со счетным лицом поднял бровь. Заказчик побледнел.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, — Леонардо подошел к мольберту и снял с портрета тонкую ткань, — что она стала вопросом.

С доски на них посмотрела Лиза.

Она сидела спокойно, сложив руки, и улыбалась так, словно уже слышала этот разговор во всех возможных вариантах и знала, что ни один из присутствующих не выйдет из него победителем.

Заказчик открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Прекрасно, — выдохнул он наконец. — Так отдайте.

Леонардо посмотрел на портрет. Потом на заказчика. Потом снова на портрет.

— Нет.

Слово вышло мягкое, почти рассеянное, будто маэстро отказался не отдавать чужое имущество, а всего лишь не захотел добавить в суп еще соли.

— Как это — нет?

— Очень просто. Я не могу отдать её сейчас.

— Почему?

Леонардо чуть склонил голову, изучая тень у левого уголка губ Лизы.

— Она ещё не закончила смотреть.

После этого разговор сделался неприятным. Заказчик говорил о договоре, нотариус — о свидетелях, человек со счетным лицом — о сумме, которую следовало вернуть вместе с процентами. Леонардо слушал, кивал, иногда соглашался, но при этом всё время поглядывал не на них, а на Лизу, словно ждал, что она сейчас вмешается и рассудит всех по справедливости.

Лиза, разумеется, молчала.

Она вообще обладала редким достоинством: не спорила с гениями, не требовала объяснений и не напоминала, что нормальные люди заканчивают работу до того, как заказчик успевает состариться.

Вечером, когда все ушли, хлопнув дверью так, что с полки свалился череп, Леонардо долго стоял перед портретом.

— Ты слышала? — спросил он. — Он хотел забрать тебя в лавку.

Лиза смотрела.

— В лавку, Лиза. Между рулонами шелка и бухгалтерскими книгами. Там бы на тебя дышали покупатели. Кто-нибудь непременно сказал бы: ах, какая милая женщина, но почему она улыбается так, будто знает стоимость моего нижнего белья?

Лиза смотрела.

— Нет, — решил Леонардо. — Этого мы допустить не можем.

На следующее утро он велел упаковать портрет в дорожный сундук. Ученики решили, что маэстро наконец образумился и отправляет картину владельцу. Они радовались недолго. Уже к полудню стало ясно, что вместе с портретом уезжает и сам Леонардо, а значит, образумился он не до конца.

Сундук поставили в повозку. Поверх него уложили одеяла, плащи, два ящика с чертежами, клетку с какой-то крайне недовольной птицей, корзину с травами, три лютни, одну непонятную медную штуку и мешок, из которого всю дорогу капало.

— Мессер, — осторожно спросил слуга, — а картину обязательно брать?

Леонардо посмотрел на него так, что слуга сразу пожалел о способности говорить.

— А тебя обязательно?

Вопрос был исчерпан.

С тех пор началась их совместная жизнь.

Где бы Леонардо ни остановился, Лиза появлялась первой. На постоялом дворе, у придорожной часовни, в доме очередного покровителя, под навесом у кузнеца, на берегу реки, даже однажды посреди поля, когда сломалась ось повозки, — прежде всего доставали мольберт. Потом осторожно вынимали доску, снимали ткань, ставили Лизу лицом к свету, и только после этого маэстро соглашался есть, пить, спать или заниматься починкой мира.

Слуги привыкли.

Сначала они крестились. Потом ворчали. Потом научились угадывать, под каким углом госпожа будет сегодня смотреть на закат. Самый старый из них даже утверждал, что если поставить её против сырого ветра, у маэстро потом весь вечер портится характер. Молодые смеялись, пока однажды не поставили Лизу слишком близко к кухне, и Леонардо полчаса объяснял им, что дым от жареного гуся убивает прозрачность теней сильнее, чем зависть посредственных художников.

На постоялых дворах всё происходило одинаково.

Хозяин выходил встречать уважаемого гостя. Видел сундуки, повозку, усталых лошадей, красивого седоватого человека с глазами, в которых одновременно жили усталость, насмешка и какая-то совершенно непрактичная надежда. Радовался. Потом видел, как двое слуг устанавливают посреди общей залы мольберт, а третий торжественно ставит на него портрет женщины.

Хозяин переставал радоваться.

— Это ваша супруга? — спрашивал он обычно шепотом.

— Нет, — отвечал Леонардо.

— Сестра?

— Нет.

— Святая?

— Не думаю.

— Тогда кто?

Леонардо садился напротив, наливал себе разбавленного вина и долго смотрел на Лизу.

— Собеседница.

После этого хозяин, как правило, уходил на кухню и велел прислуге не спорить с богатым сумасшедшим.

Леонардо разговаривал с Лизой за завтраком, за ужином, в дороге, во время грозы, при плохой погоде, при хорошей погоде, при виде нового моста, старой мельницы, красивого мальчика, уродливой лошади, занятного облака и всякого явления, которое требовало немедленного объяснения.