Молчание холодных сердец

Глава 1. Безликий гончар

Пятого мая, в день, когда сакура уже опала, а летние дожди ещё не начались, в родовом поместье Кири Дан Боко раздался детский крик. В доме знатного воина страны Иши ждали наследника. И он родился — здоровый, крепкий мальчик. Но когда повитуха поднесла его к свету, радость на лицах сменилась тишиной.

Ребёнок не плакал. Его глаза смотрели прямо, спокойно, будто он уже понимал всё, что происходило вокруг. Его лицо не исказилось ни гримасой боли, ни первым детским криком. Он просто смотрел.

— Он не чувствует боли? — спросил отец, когда мальчика положили к материнской груди.

— Чувствует, — ответила старая акушерка, покачивая головой. — Но не показывает. Он будто… заперт внутри себя.

Мальчика назвали Мидзуки. Имя означало «водная луна» — отражение света, который недосягаем для прикосновения.

Мать полюбила его сразу. Она брала его руки в свои, гладила по голове, но Мидзуки не улыбался в ответ. Когда ему исполнилось три года, в доме появилась глина. Мать лепила простые фигурки: птиц, цветы, людей. Она клала глину в его ладони и говорила:

— Если ты не можешь говорить — говори через это.

Мидзуки смотрел на глину. Долго. А потом его руки начинали двигаться. Он не учился, он просто знал. Его пальцы помнили то, что не умело лицо. Из глины рождались лица — и все они улыбались. Мать плакала от счастья, глядя на его работы. Мидзуки смотрел на неё и не понимал, почему она плачет. Он хотел заплакать с ней, но его глаза оставались сухими.

Его лицо всегда было спокойным, неподвижным, как у куклы. Люди боялись этого. Дети в поместье не играли с ним. Они шептались за его спиной: «каменное лицо», «бездушный», «он не человек».

Он слышал это. Он молчал.

Отец сторонился сына. Когда Мидзуки подходил к нему, чтобы показать новую фигурку, Кири Дан Боко отворачивался.

— Убери это. Сын воина должен держать меч, а не пачкать руки глиной.

Мать защищала его, но её голос в доме не имел силы. Она была доброй, но слабой. Когда Мидзуки было одиннадцать, она уехала в столицу по поручению даймё. Она обещала вернуться через две недели. Но вернули только её тело — её карета сорвалась с горного обрыва во время ливня.

В доме наступила тишина. Только сестра Фуккацуми плакала ночами. А Мидзуки стоял у гончарного круга и лепил. Он лепил лицо матери. Снова и снова. Три дня он не ел, не спал. Когда фигура была готова, он долго смотрел на неё. В его глазах не было слёз. Но его руки дрожали.

Фуккацуми вошла в мастерскую, когда он разбил статую об пол. Она хотела рассердиться, но, увидев его лицо — всё то же спокойное, неподвижное лицо — поняла: он кричит внутри. Просто его голос не прорывается наружу.

Она стала его единственным человеком. Но даже ей он не мог улыбнуться. Она говорила, шутила, пыталась заставить его смеяться — он просто смотрел. Иногда его рука поднималась и касалась её лица. Так он говорил: «Я вижу тебя. Я рядом». Она научилась понимать этот язык. Но остальные — нет.

Жизнь в поместье стала невыносимой. Отец требовал от сына того, что тот не мог дать — силы, гордости, воинского духа. Мидзуки не был слабым. Он просто не мог показать ни гнева, ни отваги, ни страха. Его лицо выдавало лишь спокойствие, и люди принимали это за безразличие.

Однажды ночью он решил уйти. Он взял немного глины, завёрнутой в тряпицу, и котомку с едой. Когда он спускался по лестнице, в темноте коридора стояла Фуккацуми.

— Ты уходишь, — сказала она. Не вопрос, а утверждение.

Мидзуки посмотрел на неё. Он хотел сказать: «Прости». Он хотел сказать: «Я люблю тебя». Но его лицо оставалось пустым.

Он кивнул.

— Я не отпущу тебя, — голос её дрожал. Она схватила его за рукав и прижалась к его груди. — Ты мне нужен. Ты — всё, что у меня осталось.

Мидзуки смотрел в потолок. Он знал: если он останется, он умрёт здесь. Не телом — душой. Он уже был наполовину мёртв в этих стенах. Он мягко, но настойчиво вынул свою руку из её пальцев.

Она заплакала. Он не вытер её слёз. Он просто повернулся и ушёл в ночь.

Недели превратились в месяцы. Мидзуки бродил по стране, переходя из одного поселения в другое. Он не знал, куда идёт. Он просто лепил. На ярмарках, у дорог, на ступенях храмов — он доставал глину и создавал из неё лица, которые не мог создать сам.

Люди покупали его работы — они были прекрасны. Каждая статуя была живой. Но сам он оставался мёртвым. Он не просил много — немного риса, немного ночлега. Иногда его прогоняли. Иногда бросали монету.

Он привык к молчанию.

Однажды, когда он укрылся от дождя в старом заброшенном храме, он услышал шаги. Они были лёгкими, почти бесшумными. Мидзуки не обернулся — он лепил. Рука его не дрогнула.

— Ты — гончар из Иши? — раздался женский голос.

Он медленно поднял взгляд. Перед ним стояла женщина с черными волосами, собранными в высокий пучок. Её одежда была простой, но из хорошей ткани. На поясе висела фигурка — маленький журавль, сделанный из бумаги.

— Меня зовут Ками. Я из организации "Рассвет". — она присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. — Мы ищем людей с даром, которые не нашли места в этом мире.

Мидзуки молчал. Он смотрел на неё, но его лицо ничего не выражало.

— Ты не умеешь говорить? — спросила она.

Он покачал головой.

— Умеешь, но не хочешь?

Он кивнул.

Ками улыбнулась. Она подняла одну из его фигурок — лицо смеющегося ребёнка.

— Твои руки говорят лучше слов. Я понимаю это.

За её спиной стоял мужчина. Молодой, с тёмными, внимательными глазами. Он не смотрел на Мидзуки с жалостью или любопытством — он смотрел так, будто знал его. Будто видел его раньше. Или видел то, что ещё должно случиться.

— Я — Кура Ябоши, — представился он. — Мы знаем о тебе, Мидзуки. Знаем, что ты не нашёл места в своём доме. Что мать умерла, отец отвернулся, и даже сестра не смогла дать тебе то, что ты искал. Ты искал понимание. Ты искал людей, которые не боятся твоего лица.