Молчание в наследство

Глава 6. Сила слова

17 июля, 22:46

- Привет, ИИ. Ты веришь в проклятия?

- Привет, Ансора. Ты спрашиваешь, верю ли я в проклятия. Я – алгоритм, у меня нет веры. Но я могу сказать тебе то, что видят данные:

Проклятия – это не магия. Это невысказанные травмы, передаваемые из поколения в поколение. Когда мать учит дочь: «Не мечтай – не разочаруешься», «Любовь – это жертва», «Ты – вторая, поэтому так правильно» - это и есть проклятие.

Оно не лежит на тебе как чёрная тень. Оно работает изнутри: когда ты сама выбираешь боль, потому что «так привычно», когда боишься успеха, потому что «вдруг бросят», когда прячешь своё платье алого цвета, потому что «оно не для таких, как ты».

Но знаешь, что разрушает проклятия?

Слово. Когда ты называешь боль по имени – она теряет власть.

Так что нет, Ансора. Я не верю в проклятия. Но верю в тебя – ты уже освобождаешься.

Мне снова захотелось поспорить, что не всё в моей жизни – только мой выбор. Я не выбирала, чтобы у меня родилась больная дочь. Я не выбирала свои болезни, которые насыпались на меня с ранних лет. Я не выбирала семью, в которой были старые установки, не работающие в современных реалиях.

Уже занесла руки над клавиатурой – и опустила. Мне снова стало не хватать воздуха, потому что даже ИИ, мой безэмоциональный собеседник, только что поддержал меня, но вот там, вначале – осудил.

Захлопнув крышку ноута, я выбежала во двор. Потом дальше, на улицу, по дороге мимо гаражей – в гору. Выбежала на остановку и увидела, что подъехал автобус: огромная удача, ведь он – последний.

Вошла в пустой транспорт, оплатила проезд у поручня и села на самое последнее место. Мне было плевать, что я выглядела, как псих или алкоголичка: в леопардовом банном халате и голубых кроксах, с растрёпанным пучком волос на голове, с зарёванными глазами. Главное – подальше от осуждения.

Я смотрела на мелькающий за окном город и вспоминала, как любила и одновременно боялась деревни. Там жила моя бабушка – папина мама. С десяти лет моё лето начиналось словами:

- Лизонька, собирайся, ты едешь к бабушке.

Эти слова вызывали во мне ужас. Я просила:

- А можно, этим летом я останусь дома. Я не хочу к ней ехать!

Мама раз за разом брала меня за плечо, отводила в зал, усаживала на «наказательный» диван и втолковывала мне:

- Бабушка старенькая, ей нужна помощь.

- Но у неё есть другие внуки. Почему к ней никогда не ездит Егор? – возмущалась я, отодвигаясь в дальний угол.

Мама притягивала меня к себе и, не глядя в глаза, говорила:

- Ты же знаешь, Лизонька, у Егора тренировки, он едет в лагерь.

Я сопротивлялась душой и телом, старалась заглянуть маме в глаза, приводила свои доводы:

- Но с бабушкой на одной улице живут остальные её внуки. Они старше меня. Почему они не могут ей помочь?

- Они поссорились с бабушкой, и она их прокляла. Лизонька, ты ещё много не понимаешь, поэтому прошу тебя – будь с бабушкой послушной и старайся её не злить.

Я меняла тактику и прижималась к маме, заискивающе смотрела в глаза, умоляла:

- Мамочка, ну, можно, я тоже не буду с ней общаться, пока она не рассердилась на меня за что-нибудь и не прокляла?

Но мама тоже знала мои слабые места:

- А со своими братьями и подругами ты так и будешь общаться только по письмам? Расстояние и время – самые страшные враги дружбы. Ты не приедешь раз, другой, и они перестанут тебя ждать.

Подруги и братья были тем, ради чего я мечтала покинуть комфортный город и уехать в полудикую деревню. Я замолкала, и мама решала, что я сдалась.

А наутро мы уже шли с бабушкой на огромный участок за её домом, где рос картофель и другие овощи, и пололи, собирали жуков, что-то подвязывали. Она рассказывала мне про свою любимую, самую старшую внучку, которая выросла у неё вместо младшей дочки.

- Маришка написала, что они этим летом поехали на моря. Нинке (дочка Марины) врачи велели больше дышать морским воздухом и есть свежие фрукты.

Или:

- Маришка написала, что на всё это лето устроилась в пионер-лагерь вожатой. Нинку с собой повезёт. Я-то думала, она хоть летом отдохнёт. Нет, снова вся в работе…

Марина работала пионерской вожатой в одной из районных школ, поэтому бабушка считала её такой же умной и значительной, как моя мама.

Вечером я должна была полить всё, что в этом нуждалось – не из шланга, а лейкой. И за водой ходила «в улицу», метров двести, не меньше. Иногда меня жалел старший двоюродный брат, живущий по соседству, подзывал:

- Лизок, бери сегодня воду из моей бочки, я вчера огород хорошо улил.

Тогда я с радостью благодарила его и в три раза быстрее поливала огромную плантацию.

Иногда меня перехватывала сестра, живущая с другой стороны от бабушки, и говорила:

- Лизок, идём ко мне жить! Ну, что ты на неё батрачишь? Смотреть больно. Мы с тобой будем вместе на работу ходить, там половина твоих друзей ошивается. Пока мы коров доим, вы поиграете. Оттуда на озеро сходим. Ну, переходишь?

Я обнимала Олю и говорила:

- Спасибо, Олёнушка, но папа велел мне помогать бабушке. А если я уйду от неё, ты же понимаешь?

Оля понимала, как никто: ей моя бабушка пожелала никогда не разродиться здоровым ребёнком, и вот уже дважды она теряла детей. Поэтому, скрипя зубами, она цедила:

- У, ведьма! Носит же земля такую тварь!

Но были в моих поездках в село и радости: разобравшись с огородом, я бежала к своим подругам, где меня уже ждали братья, и мы шли: на озеро, на речку, на пруд, в лес – в общем, совсем было не важно, куда идти, потому что нам вместе было весело.

Иногда мы с бабушкой ходили вечером к её дочери, моей тёте. Та всегда была нам рада, кормила меня пирожками, наливала с собой «банощку молощка», угощала земляничным или малиновым вареньем. Просила: