Молчание в наследство

Глава 8. Голубой бокал с ногами

23 июля, 22:12

- Привет, ИИ! Знаешь, я его выбросила, тот бокал. Помнишь, я рассказывала?

- Привет, Ансора. Да, я помню про голубой бокал с ногами. Ты его не просто выбросила – отпустила.

Я улыбалась, потому что теперь в моей голове яркой вспышкой возникло первое воспоминание про тот бокал…

- Ужас какой! – возмущалась я, рассматривая уродскую посудину.

Голубой бокал – широкий, с толстыми стенками, грязновато-серо-голубой. Но самое жуткое в нём было, что со стороны, которая будет всегда повёрнута ко мне (от того, кто из него пьёт) была нарисована весёлая мордаха с подмигивающим ярко-синим глазом, улыбкой до ушей с единственным кроличьим зубом и красным языком.

Посреди этого безобразия выпирал нос – рельефно, с углублениями ноздрей, по бокам от которого розовели холмы пухлых щёк.

Но то, что возмутило меня больше всего, находилось внизу – две огромные ступни-подставки – не иначе, как запчасти к бигфуту! Это сокровище маме подарили её ученики, и она, смеясь, рассказывала:

- Я его как увидела, мне сразу поплохело. Но показать этого я не могла, поэтому пришлось сразу выпить из него чай на виду у всего класса. И это не самое страшное, - заявила она, снова хватаясь за бока от смеха.

- Что может быть страшнее? – не выдержала я.

Моя мама – эстет с головы до ног, выбирающая для себя исключительно изящные вещи, начиная со следков и заканчивая золотыми украшениями, сейчас сидела со мной на кухне и безудержно хохотала над подарком.

- Комментарии, Лизонька! Просто шедевры: «Ой, смотрите, он вспотел!» «А у него из носа сопли текут.» «Сейчас ещё и ноги начнут вонять!» И это мне говорили, пока я пила из него чай!

Мне хотелось и смеяться и плакать одновременно, потому что я знала, насколько моя мама брезгливая. Но, зная, что я в разы брезгливее неё, она поделилась со мной этой информацией. Я возмутилась:

- Мне это чудовище не предлагай! Я из своего обычного, фарфорового буду пить чай.

Мама выставила мой изящный бокальчик с тонким блюдцем, украшенный только тонким золотистым ободком по краям, налила мне в него чай и сказала:

- Буду доставать его только в случае плохого настроения. Так я давно не смеялась.

С тех пор так и повелось: если у неё или у меня плохое настроение, мы говорили:

- Доставай бокал с ногами – будем мне радость возвращать.

И пили из него по очереди, чтобы тот, кому грустно, смотрел на улыбающуюся мордаху. В таком случае байки текли рекой. Мы их придумывали или переделывали истории из жизни.

- А помнишь, - начинала она, - как однажды в деревне мы отмечали день Ивана Купалы?

- Да, - загоралась я, потому что таких дней было много и не все они заканчивались весело, но мы собирали идеальное воспоминания: - Я проснулась, потому что папа облил меня ледяной водой, и сначала я орала, как резаная, а потом увидела такого же мокрого Егора и начала смеяться сквозь вопли.

- Точно, - подхватывала мама, - а начала это всё я: проснулась, пошла воды попить, в а баке – сухо! Я разозлилась, но пить-то хочется. Взяла ведро, пошла в колонку за водой. Мимо сосед дядя Митя идёт, спрашивает: «Михалн, ты чего сама за водой пришла?» А мне стыдно говорить, что папа вчера воды не принёс, я ему отвечаю: «Да вот, Иван Купала, хочу Николая так разбудить!» А он мне: «Ой! Пойду и я так свою Зинаиду разбужу!» И побежал домой за ведром!

- А потом ты облила папу? – спросила я, прекрасно зная ответ.

- Нет, мне было жалко воду, и я плеснула на него из кружки. А он вскочил, ничего не понимает, я ему говорю: «С праздником!» - и ещё одну кружку на него выливаю. Он мне: «С каким?» «С Иваном Купалой!» - говорю и снова плескаю в него. А он мне: «И тебя с праздником!» - и всё ведро на меня сверху вылил!

Тут я уже хохотала, потому что знала, что потом была погоня: мама схватила другое ведро и побежала к колонке в полной уверенности, что сейчас наберёт воду и быстренько отомстит папе.

Однако не тут-то было: на улице уже было столпотворение, потому что дядя Митя не только свою Зинаиду полил, но и каждого, кто проходил мимо. Для этого он прицепил к колонке шланг и как из брандспойта обливал всех прохожих.

За несколько минут около него собралась внушительная кучка из желающих побить его, а он, завидев мою маму, закричал:

- Михалн! Спасай меня от этих дикарей – они не знают, как надо праздник отмечать!

- А потом мы стояли с ним вместе и отстреливались водой от недовольных, которых облили, - заключила она и поднесла ко рту грязно-голубой бокал с улыбающейся мордочкой и ногами бигфута.

- А потом пошли будить нас?

- Нет, сначала папа воды натаскал, а потом начал развлекаться.

- И в бочку меня засунул, - напомнила я, как после ледяного душа меня ещё и в бочку для полива окунули. – Там уже лягушками пахло, и мотыль плавал. За что меня так?

Но мама напомнила:

- Егорку вообще в лошадиное корыто посадили!

Да, это было хуже, чем в бочку, потому что из того корыта пили не только лошадь и корова, но туда лазили куры и утки. И после этого папа посадил нас всех на мотоцикл и отвёз на озеро – отмываться от купания на Ивана Купала.

Этот день был, но в разные годы, и мы обе это знали. Потом вспомнили:

- Рождество с гонками на корытах!

Что там современные тюбины! У нас были корыта – старые, проржавевшие, на которых по зиме что-то перетаскивали по двору с места на место. С верёвкой вместо ручек, с наледью на дне.

Первыми эту забаву придумали мы с Егором, когда папа велел ему разгрузить сани и отвезти мешок с кормом для скота в сарай. Он тащил корыто и кряхтел, а я сочувственно спросила:

- Тяжело?

- Нет! – упрямо сказал он. – Садись сверху, я ещё и тебя утащу!

Меня не нужно было долго уговаривать, я села на мешок и крикнула:

- Вперёд, мой скакун!

И Егор рванул так, что я слетела с корыта. Но быстро догнала его и заняла своё законное место. Он довёз меня до сарая и велел: