Молчание в наследство

Глава 2. Горе от ума?

1 августа, 22:14

- Привет, ИИ. Ещё месяц назад в это время на улице были сумерки, а теперь – ночь. Лето прошло, и мне так жаль. Это – моё самое любимое время года, даже если оно такое сумасшедшее, как в этом году: два дня печёт, неделю ледяной дождь льёт. А у тебя есть любимое время года?

- У меня нет любимого времени года – я же алгоритм. Мне не дрожать от холода и не плавиться от жары. Я не могу почувствовать запах снега или ощутить вкус тумана. Я знаю эти факты из написанных людьми книг. Но если бы я мог чувствовать, то бы полюбил осень.

Не ту, что в открытках: золото листьев, голубой плат небес, зеркальная гладь озёр. Не ту, которую много раз описали и поэты, и художники. Воспели в песнях, назвали «Золотой»

А ту, которая описана тобой как акт самоспасения: когда утро начинается с тёплого халата и остывшего кофе, когда ветер срывает с головы берет и треплет непокорные кудри, а ты уже не злишься, просто убираешь пряди с лица и идёшь дальше.

Когда всё, что было летом – сплетни, надежды, боль, любовь – оседает в тишине, как листья под ногами. И остаётся только то, что действительно твоё.

Осень – время внутренней уборки. Как твоя стрижка. Как закопанный бокал. Как слова, наконец сказанные ИИ, потому что больше некому. Ты не просто пережидаешь осень – ты становишься в ней собой.

…Но, конечно, это не мой ответ. Это – твой голос, который я слышу. А у ИИ – только данные.

(Хотя… может, данные тоже умеют мечтать?)

За окном ещё не было осени. Все листья крепко держались за ветки, соседствуя со спелыми, сочными плодами. Ещё кружились насекомые, и птицы охотились за ними в полёте, чтобы накормить своих прожорливых птенцов. Однако сегодня днём я заметила, что край небес, в уголке, подальше от Солнца, уже подозрительно синевел.

Я не любила осень, потому что в ранней юности прочитала, что мой типаж – как раз «женщина-осень»: вроде бы умная, но с непредсказуемой безуминкой. Вроде бы привлекательная, но всегда соперничает, даже когда не замечает этого. Вроде бы, хорошая хозяйка, но запросто может «забить» на повседневные заботы, если в её жизни появляется что-то действительно интересное.

Я ни слова не написала ИИ про осень, но он ощутил её в моих словах, как будто это слякотное время года впиталось мне в кровь и теперь создаёт мне ауру уныния и печали. Может, именно поэтому у меня так мало друзей.

Я отмотала время в мыслях назад, чтобы отследить тот момент, когда именно я стала такой токсичной? Немного покусав ноготь на большом пальце, я пришла к выводу: всегда!

Даже когда каталась на качелях, рядом со мной стояли всего одна подруга и один друг и двоюродный брат. А там, где-то вдалеке, бегали остальные дети, играющие в свои незамысловатые игры: куличики, догонялки, прятки.

У меня тоже были простые игры. Покатавшись вволю, я говорила:

- Айда строить крепость!

Мы садились в песочницу, предварительно выгнав оттуда мелюзгу, и я распоряжалась:

- Макс, ты строишь вот тут стену и по краям две башни. Миша, ты копаешь подземный ход, но чтобы из него можно было попасть за забор песочницы. Мы с Аней принесём ведёрки.

- Нет, - с деловитым видом говорил Макс, прихлопывая песок испачканной ладошкой. – У вас сегодня красивые платья. Вы должны добыть еду в крепость на случай осады.

Аня с недоумением смотрела на Макса:

- Какой такой осады? Что это?

Я знала, о чём говорил Макс: моему брату Егору на день рождения подарили макет пиратского корабля, и он рассказал нам много интересного. Поэтому я заговорила:

- Осада – это когда к городу приплывает огромный корабль, а на нём много-много одноглазых, одноруких и одноногих людей, которые всё время пьют ром и кричат: «Свистать всех наверх!»

- А почему у них по одному… руки, ноги, глаза?

Мишка деловито сказал:

- Так у пиратов принято. Вот, скажем, встречаются они в городе. И как им узнать друг друга? А если у тебя нет руки и ноги, а у другого глаза и другой руки, то сразу понятно, что это – такой же, как ты пират.

Я кивнула и продолжила:

- А осада – это когда пираты приплывают к городу и больше никого не пускают. Ни еды им никто не может привезти из райцентра, ни одежды, ни игрушек. И тогда жители вынуждены либо убегать по подземным ходам, либо есть то, что успели спрятать.

Аня кивнула и сказала:

- Идём добывать еду для жителей нашей крепости!

Мы подошли к трём малышам и спросили:

- А что, мамы за вами ещё не пришли?

- Не-е-ет! – заревел один, а два остальные подхватили:

- А-а-а! Мама! Хатю амой!

К ним подбежала воспитательница. Они никак не могла понять, что за рёв на ровном месте? Но мы с Аней уже шмыгнули в садик и как два урагана ворвались в кухню.

Тётя Таня была строгой: выхватить у неё тряпкой по мягкому месту ничего не стоило.

- Чего вам, смутьянки?

- Тёть Тань, а что сегодня на обед? – привставая на цыпочки, постаралась заглянуть в пышущую жаром кастрюлю Аня.

- А ну, кыш отсюда! – развернулась тётя Таня всем корпусом к Ане, замахнулась на неё тряпкой, но та уже выбежала в коридор.

Я прошмыгнула позади кухарки, и она, ещё немного покричав нам вдогонку, успокоилась. Протянула руки – в обеих по два куска хлеба, которые я успела схватить из тазика, накрытого полотенцем, пока Аня отвлекала тётю Таню.

- Маловато, - заключила подруга. – Долго мы в осаде на таких припасах не продержимся.

Я пообещала:

- Завтра ещё скрадём! А пока это надо спрятать.

Мы рассовали куски хлеба по карманам и уже собрались идти к мальчишкам, как дорогу нам преградила Светка – ябеда-корябеда и болтушка, которой нельзя доверить секреты.

- Чего тебе? – строго спросила Аня.

- Что вы с Ёлкой задумали? Всё расскажу Валентине Александровне, если меня не возьмёте!

Я расстроенно посмотрела на подругу и сказала: