Молчание в наследство

Глава 4

Звонок жениха, Артура, был похож на финальный гонг.

— Витенька, радость какая! — голос Артура в трубке так и сочился майским медом. — Папа и мама решили, что тянуть не стоит. Мы будем у вас через два часа. Нанесем, так сказать, визит почтения великой Аде Петровне. Мама везет свой фирменный заливной язык!

Виктор посмотрел на бабушку. Та в ответ не мигая смотрела в вечность.

— Заливной язык… — пробормотал Виктор. — Это очень кстати. У нас тут тоже… своего рода заливное. Артур, послушай, у бабушки сейчас очень сложный период…

— Никаких возражений! — отрезал Артур и повесил трубку.

Виктор медленно опустил телефон.

— Маша, — сказал он, поворачиваясь к дочери. — У нас два часа. Через два часа сюда приедет Эдуард Борисович — человек, который держит половину строительного рынка города. Если он поймет, что его будущая родственница — это чучело в очках, он закатает нас в бетон прямо в этом подьезде.

— И что делать? — Маша в панике начала бегать по комнате. — Спрятать её в шкаф?

— Нельзя. Они пришли «выказать почтение». Они потребуют аудиенции. Эдуард Борисович в молодости был в неё влюблен, он не уйдет, пока не поцелует ей руку.

Виктор подскочил к сейфу.

— Нам нужен код. Сейчас! Если мы откроем сейф и там будут деньги, мы просто снимем номер в «Ритце» и скажем, что бабушка улетела на лечение в Баден-Баден.

Он схватил фотоальбом и начал неистово листать страницы. Фото из Крыма — 1982 год. Фото из санатория — номер комнаты 402.

— Шесть, двадцать восемь, восемь… четыре, ноль, два! — Виктор закричал это так, будто выиграл в лотерею.

Он подбежал к сейфу, дрожащими пальцами набрал комбинацию.

Клик.

Тишина.

— Не подошло, — Маша опустилась на диван. — Папа, она была слишком умной для дат из альбомов.

— Тогда план «Б», — Виктор решительно поправил на бабушке шаль. — Мы сделаем из неё «уходящую натуру». Маша, тащи весь грим, который у тебя есть. Нам нужно сделать её бледной, но не синей. Мы скажем, что у неё обет молчания и тяжелая стадия артрита.

— А целование руки?

— Я надену перчатку. И набью её ватой. Нет, это бред… — Виктор схватился за голову. — О! Я надену на неё длинный шелковый рукав, а руку спрячу под плед. Пусть целует край платья, как папе римскому. Скажем, что у неё обострение герпеса на руках. Или лишай!

— Ты хочешь сказать миллионеру, что у бабушки лишай?

— В этой ситуации лишай — наш лучший друг!

Маша начала наносить пудру на лицо Ады Петровны. Пыль летела во все стороны.

— Знаешь, — прошептала Маша, растушевывая румяна на мертвых щеках, — мне кажется, она сейчас проснется и просто даст нам обоим по пощечине.

— Я бы всё отдал, чтобы она это сделала, — буркнул Виктор, роясь в шкатулке с ключами. — Но пока она молчит, мы — актеры погорелого театра.

В этот момент за гобеленом, где скрывался сейф, что-то глухо лязгнуло. Словно механизм внутри стены провернулся сам собой. Виктор замер.

— Ты слышала?

— Это старые трубы, папа. Или совесть.

Виктор подошел к гобелену и приподнял его. На чугунной дверце сейфа под кодовым замком была едва заметная надпись, процарапанная чем-то острым: «Терпение — это 99%…»

— Девяносто девять? — Виктор нахмурился. — Еще две цифры? Девять и девять?

Он быстро набрал: 6-28-8-9-9.

Замок издал протяжный, издевательский писк. Ошибка.

— Процентов чего, мама? — простонал Виктор, прислонившись лбом к холодному металлу. — Девяносто девять процентов чего?!

Снизу послышался звук мотора дорогого автомобиля. Приехали.