Молчание в наследство

Глава 5

Эдуард Борисович ввалился в квартиру как бульдозер в антикварную лавку — шумный, дорогой и пахнущий успехом. За ним семенила жена, затянутая в корсет так туго, что её глаза выпучивались сильнее, чем у Ады Петровны. Артур замыкал процессию, неся в руках серебряное блюдо, накрытое крышкой.

— Адочка! — взревел Эдуард, не снимая пальто из верблюжьей шерсти. — Старая любовь не ржавеет! Сколько лет, сколько зим! Всё дуешься на меня за тот проигранный в преферанс завод?

Виктор перегородил ему путь, как таможенник на границе.

— Эдуард Борисович, тише! У мамы… э-э… обострение слуховой чувствительности. Любой громкий звук — и у неё начинается мигрень с элементами кататонии.

— С чем? — Эдуард нахмурился, но голос понизил до громового шепота. — Понял. Старость — не радость. Маша, дочка, иди сюда, дай обниму. Артур, ставь язык на стол!

Они прошли в гостиную. Ада Петровна сидела в кресле, сияя свежезапудренными щеками. В полумраке и за облаком «Красной Москвы» она выглядела почти как живая, если не считать того, что её взгляд был направлен ровно в пуговицу на животе Эдуарда.

— Ох, Ада… — вздохнула жена Эдуарда, присаживаясь на край дивана. — Как вы побледнели. Диета?

— Обет, — быстро вставила Маша. — Обет молчания и сыроедения. Бабушка сейчас на высшем уровне аскезы.

— Ерунда! — Эдуард Борисович по-хозяйски отодвинул Машу и сел прямо перед креслом. — Аскеза — это для бедных. А для нас, Ада, моя Изольда приготовила заливной язык. Он тает во рту! Это блюдо примирения. Я не уйду, пока ты не съешь кусочек из моих рук. В знак того, что зла не держишь.

Виктор почувствовал, как мир начинает медленно вращаться в обратную сторону.

— Она не может, Эдуард Борисович! У неё… челюсть… заклинило!

— Разберемся! — Миллионер уже подцепил вилкой дрожащий кусок мяса в желе. — Ада, не будь букой. Открой ротик за старого Эдика.

Он потянулся вилкой к лицу покойницы. Виктор понял: секунда — и вилка звякнет о мертвые зубы.

— Газ! — вдруг выкрикнул Виктор, прыгая к окну. — Вы чувствуете? Кажется, у нас утечка! Маша, проверь плиту! Эдуард Борисович, бросайте вилку, может рвануть!

В наступившей панике, пока все крутили головами, Виктор молниеносно наклонился над матерью, схватил её за подбородок и, приложив нечеловеческое усилие, чуть приоткрыл ей рот. Потом он выхватил вилку из рук опешившего Эдуарда и впихнул кусок языка Аде Петровне за щеку.

— О! Глядите! — Виктор задыхался. — Увидела еду и инстинкты сработали! Сама съела! Мам, как вкусно, да?

Ада Петровна сидела с набитой щекой, выглядя теперь не как античная статуя, а как хомяк, задумавшийся о смысле смерти.

— Вот это я понимаю, — Эдуард довольно хлопнул себя по коленям. — А ты говорил — заклинило. Она просто цену себе набивала. Ну, Ада, жуй, чего замерла?

— Она медленно жует, — Маша была на грани обморока. — Доктор сказал: один жевательный цикл — пять минут. Чтобы не травмировать пищевод.

— Мы подождем, — благодушно сказал Эдуард, откупоривая принесенный коньяк. — У нас вся ночь впереди. Кстати, Витя, ты ведь в курсе, что я решил переписать этот дом на молодых сразу после свадьбы? Но мне нужна подпись Ады. Она ведь тут еще хозяйка по документам?

Виктор похолодел. Он посмотрел на бабушку. Та хранила во рту заливной язык и молчала. В стене за её спиной сейф хранил последнюю цифру кода.

— Подпись… — выдавил Виктор. — Она как раз вчера говорила, что у неё… рука отнялась. Писать не может. Совсем.

— Ничего, — Эдуард Борисович вытащил из внутреннего кармана гербовую бумагу. — Мы привезли нотариуса. Он в машине ждет. Подставим подушечку с чернилами, приложит палец — и дело в шляпе. Артур, веди нотариуса!

Виктор посмотрел на Машу. В глазах дочери читалось четкое: «Папа, давай просто сдадимся в полицию, там хотя бы кормят».