Молчание в наследство

Глава 7

Гена Петрович с вантузом наперевес ворвался в комнату, как викинг на штурм монастыря.

— Витька, ключи от подвала! — орал он, игнорируя остолбеневших гостей. — Там хлещет так, что у меня в прихожей можно карпов разводить!

— Гена, уйди! — Виктор попытался вытолкать соседа, но тот был как скала.

— Не уйду! Ада Петровна, ключи под сиденьем, я помню! Вы всегда их там прятали от этого оболтуса!

Гена, не дожидаясь ответа, рванул к креслу. Эдуард Борисович и нотариус в ужасе отпрянули. Виктор понял: сейчас Гена просто поднимет бабушку за шкирку, как старый коврик, чтобы достать ключи.

— Не трогай её! — взвизгнул Виктор, бросаясь на перехват. — У неё… у неё там личные вещи!

В этот момент в коридоре раздался оглушительный треск старой трубы. Через секунду в гостиную хлынула волна мутной воды, смешанной со ржавчиной. Изольда, жена Эдуарда, взвизгнула, запрыгивая на диван с ногами.

— Потоп! — закричал Артур. — Спасайте заливное!

Но самое страшное случилось за спиной Ады Петровны. Гобелен с кабанами, намокший и потяжелевший, сорвался с петель. Он рухнул прямо на нотариуса, накрыв его с головой. Падая, край гобелена задел рычаг сейфа.

В наступившей тишине, которую нарушало только журчание воды, раздался отчетливый, мелодичный «Дзынь». Тяжелая дверца сейфа медленно, с достоинством, приоткрылась на пару сантиметров.

Виктор замер. Маша замерла. Даже Гена Петрович на секунду перестал размахивать вантузом.

— Это что… сейф? — Эдуард Борисович вытер брызги воды с лица и уставился на открытую нишу. — Витя, ты говорил, что сейф заклинило намертво десять лет назад.

— Это… это чудо! — выдохнул Виктор, пытаясь телом загородить обзор. — Мама так обрадовалась вашему приходу, что… что стены разверзлись! Маша, уводи гостей, пока нас не ударило током!

— Сейф! — Гена Петрович, учуяв наживу, бросил вантуз и ломанулся к стене. — Глянь-ка, Ада открыла закрома! Щас мы посмотрим, на что ты каллан мой зажимала все эти годы!

— Назад! — Виктор вцепился в Гену, они сцепились в нелепом танце, скользя по мокрому паркету.

В этот момент кресло с Адой Петровной, подмытое потоком воды, медленно поехало в сторону. Бабушка сидела величественно, как капитан тонущего судна. Из-за резкого толчка кусок заливного языка, который Виктор так старательно запихивал ей за щеку, наконец вылетел и, совершив идеальную дугу, приземлился прямо в карман пиджака нотариуса, который как раз пытался выбраться из-под гобелена.

— Что это?! — взвыл нотариус, нащупав в кармане что-то холодное и скользкое. — На меня напали! Вызывайте полицию! Тут трупный запах и кидаются внутренностями!

— Это язык! Это просто язык гостеприимства! — кричала Маша, пытаясь вытолкать Эдуарда Борисовича в коридор, где воды было уже по колено.

— Хватит! — рявкнул Эдуард Борисович, подхватывая жену под мышки. — Артур, уходим! Тут сумасшедший дом. Витя, документ у меня. Свадьба будет, но ноги моей в этом аквариуме больше не будет! Нотариус, за мной!

Гости, чертыхаясь и разбрызгивая воду, ломанулись к выходу. Дверь захлопнулась. В квартире остались только Виктор, Маша, Гена Петрович и молчаливая Ада Петровна в дрейфующем кресле.

Гена Петрович стоял у сейфа, тяжело дыша.

— Ну всё, Витька. Гости ушли. Давай смотреть, чего там твоя мать прятала. Если там нет моей заначки за восемьдесят девятый год — я обижусь.

Виктор медленно подошел к сейфу. Рука его дрожала. Маша встала рядом, вцепившись в его плечо. Вода доходила до щиколоток, в воздухе висел запах «Красной Москвы» и ржавчины.

Виктор потянул дверцу на себя. Она открылась с тихим вздохом.

Внутри не было ни золота, ни изумрудов.

Там лежала одна-единственная старая, пожелтевшая записная книжка и маленькая, потрепанная детская туфелька — та самая, которую Виктор потерял в парке тридцать пять лет назад.

— И это всё? — прохрипел Гена, заглядывая через плечо. — А где бабки, Витька? Где миллионы?

Виктор взял туфельку в руки. Она была сухой и пахла детством. На первой странице записной книжки крупным, твердым почерком Ады Петровны было написано:

«Для Вити. Шестая цифра кода — это день, когда ты перестал плакать по ночам. Вспомнишь — откроешь. Не вспомнишь — значит, ты так и не вырос».

Виктор посмотрел на мать. Ада Петровна сидела в кресле посреди воды, и в солнечных очках отражался свет тусклой лампочки.

— Папа… — тихо сказала Маша. — Мы всё это время держали её здесь ради этого?

Внизу, в подвале, что-то окончательно лопнуло, и свет в квартире погас. В темноте было слышно только, как вода продолжает заполнять дом.