Молниеносная Фудзивара

Бонусная глава 20. Пока сохнут чернила

Музыка — нечто простое, ритмичное, с ленивыми переливами, как дождь по крыше в вечернем лесу, разливалась по воздуху. Но в этой мелодии, что шла сейчас сквозь темноту — было что-то чуждое, неуместное. Сакура не слышала инструментов, но слышала движение. Она была заточена в кристаллической оболочке, скользящей сквозь бесконечный космос, где не было ни земли, ни неба, ни шепота. Она, обнаженная бороздила космос, умытая от пустоты лишь толстым но прозрачным слоем бликующего льда.
Её тело — спящее, её разум — бодрствующий, а её чувства — слишком ясные, чтобы быть сном или реальностью. Звуки, напоминавшие то ли арфу, то ли ветви, гнущиеся под тяжестью снега, пульсировали, будто чьи-то шаги на границе сна. И тогда появилось солнце — ослепительно-огненное, невозможное в этой пустоте. Оно стремительно приближалось. Лед больше не казался темницей, он был защитной капсулой, что внезапно предательски затрещала. Свет расплавил лёд с хрустом, как треск свечи, и этот треск стал оглушительным. Сакура резко открыла глаза.
Одеяло давно соскользнуло на пол, словно сама ночь сняв с неё покров. Комната была наполнена мягким светом. Музыкальный дух, расплывчатый в своей эфирности, перебирал струны арфы в дальнем углу. Мотив был тёплый, чуть печальный, но не унылый, напоминал лоскутный плед, сшитый из воспоминаний и простых чувств. Кто-то мог бы назвать это ло-фай, если бы жил в другой эпохе, но здесь — это было как тихая баллада старого дома.
Она повернулась и посмотрела на вторую подушку — пустую, ровную, как песок в храме. Тесо. Четыре дня. Он говорил: «Три». Сказал с той своей уверенностью, когда всё уже решено.
На подносе в углу остыла рисовая каша — хотя «рисовая» было скорее уступкой традиции. Цветы сакуры, пряности, жасмин, немного розмарина, даже хрустящие кольца зелёного лука — всё это превратило блюдо в элегантную алхимию вкуса. Сакура ела не спеша, молча, прислушиваясь к музыке и к тому, как сердце стучит, как будто где-то вдалеке. Она любила академическую столовую, но все же там было слишком шумно. Завтрак идеален, когда его делят двое, — думала Сакура.
Комната, где они с Тесо жили, была будто симфония двух разных личностей. Сине-фиолетовые цвета на его стороне: сухие, точные, тяжёлые — как свитки законов, стопки пергаментов, угольно-чёрные чернила. Её сторона — кремовая, золотистая, мягкая, будто дыхание весны в утренней тени. И кровать — символ их союза — даже она словно делилась пополам. Симметрия, заключённая в любви.
Сакура надела лёгкое полупрозрачное кимоно — желтовато-оранжевое, почти светящееся в утреннем луче. Оно струилось по телу, как шёлковая река. Она выглянула на балкон, что открывался на верхний уровень Академии Тэнгэй; выше было только небо. Вид был привычен, но сегодня... сегодня он будто колебался на границе оживленного беспокойства и полного покоя.
Она спустилась вниз по лестнице, обитой мягким сизым ковром. На повороте, как из воздуха, появилась Мэй Суйсин.
— Доброе утро, и надеюсь следующая ночь будет для тебя спокойной, — сказала она, словно это слово держала на языке с ночи.
В руке у неё был конверт. Сакура сразу поняла — письмо от Тесо. Но перед тем, как передать его, Мэй сделала паузу, словно боролась с чем-то внутри себя.
— Я знаю, что Тесо пока уехал. Если ты захочешь позавтракать в небольшой компании, то… я, в общем, располагаю временем. Пока. Можешь приходить или звать к себе…
Сакура растерялась, но успела кивнуть, прежде чем Мэй уже растворилась за ближайшим поворотом — как тень, что знает, что её не поймают.
Письмо, как и ожидалось, было кратким. Почерк Тесо — чёткий, угловатый, но слишком формальный. «Извинения». «Обстоятельства». «Вернусь при первой возможности». Подпись, как печать суда.
Она хотела, чтобы он написал что-то другое. Хоть строчку, где было бы «я скучаю» или хотя бы «я надеюсь, ты не злишься».
Она достала бумагу. Ответное письмо. Почерк её — плавный, похожий на ветвь, склоняющуюся под весом цветка. Несколько слов, короткий абзац, и внизу:
«Тебе ведь не нужно быть судьёй, чтобы знать, что я волнуюсь».
Она сложила письмо, вложила в конверт, запечатала, как розовую тайну, и отправилась в почтовый отсек.

Каору, как всегда в первое кэ часа змеи (9:00-9:15), стоял у стоек, окружённый бумагами и печатями для транспортировки. Это была ода из его многочисленных но несложных обязанностей. Его мантия почтового служителя была безукоризненно чистой, лишь винограда ветвь, что своевольно нарисовал Кауру, вдохновленный рассказом «Снабжающие кривдой лозы», украшала его наряд. Когда он заметил Сакуру, его лицо озарилось искренней улыбкой, заметной за ли.
— Бонжур, госпожа Сакура. Письмо к Тесо? Не волнуйся, я его побаиваюсь, так что сделаю все в наилучшем виде.
— Вот и славно. — Она протянула ему конверт. — Спасибо, что следите за порядком.
— В письмах, как в людях, думаю, важнее не порядок, а искренность. Но некоторым порядок, конечно, помогает. Подсказка, не мне.
— Говоришь, почти как Тесо. На тебя не похоже
— Наверное, скучаю?! Иногда, когда он пишет мне распоряжения, я их перечитываю, чтобы найти между строк что-то человеческое. Даже в своем отпуске не отпускает нас.
Они рассмеялись. Сакура поблагодарила его снова и вышла, оставив Каору наедине с его перепиской и мыслями.
А в следующую секунду ветра — страница истории перелистнулась. Следующим в эстафете стал он. Каору непоседливо подложил новый томик фантастики дома Лазурь «Сила несуществующего Архитектора», что так нравилась Тесо (но он это тщательно скрывал, даже Сашура не знала, а Каору знал), прошептал сакуры следом «C синем дурака!», и отправил все накопившиеся за четверть часа письма в путь.

Когда палочка благовоний догорела, испустив последний виток дыма, мягко извивавшийся в янтарном свете фонаря, Каору, как и полагалось по регламенту, неспешно снял с себя форменную рубаху и аккуратно повесил её на медную вешалку, где уже дожидалась его лёгкая накидка с гербом почтового отсека. Всё было как обычно — спокойствие, тишина и аромат кедра. Всё, кроме него самого. Он надрессировал себя соблюдать формальности хоть изредка, лишь когда начал думать о них как о ритуалах из легких романов, что нельзя нарушать. Но этот редкий момент прошел.
Он прошёл коридором и распахнул дверь в их общую с Икки комнату. Тот сидел за низким столиком, склонившись над бумагой, которую не столько заполнял, сколько покрывал замысловатыми завитками от нечего делать. Чернила ложились тонкими, уверенными линиями, образуя то ли драконов в облаках, то ли древние иероглифы, утратившие значение, но не силу.
— Ты опять изображаешь старинное письмо с Дальнего Рифа? — усмехнулся Каору, прислонившись к косяку.
— Я изображаю бессмысленное слияние формы и ритма, — проворчал Икки, не отрывая взгляда. — Но тебе, вероятно, это просто похоже на «волшебных червяков из учебника по чудесам».
— Ну... не только, — протянул Каору. — Хотя «волшебные червяки» звучит как прекрасное название для музыкальной группы.
Он выпрямился, шагнул внутрь и, не дожидаясь ответа, произнёс:
— Пошли в Сан-Мишель де Тобасиро. Давно не выдыхали вместе. Угостишь меня тростниковым чаем и выслушаешь мою новую теорию о том, что Романтика и Разум тайно бежали от Архитектора Страха и обосновались в виде облаков и трав.
— Опять эти глупости, — буркнул Икки. — Мне что, снова терпеть твои притчи о трёхвостом аксолотле и его моральных дилеммах?
Каору расплылся в улыбке.
— Значит, ты согласен.