Молох

Молох

«Северные сказания и демонология»
(Пермская губерния, уезд С., 1879 г.)

Из неопубликованных заметок. Бумага обуглена по краю, чернила выцвели. Подпись исследователя неразборчива.

О СИРИНЕ И ЧЁРНОМ МЁДЕ

«В глухих деревнях северных, что у тёмных боров и болот, старухи поминают дивную Птицу, зовомую Сирин.
Говорят, летала птица эта некогда с юга, из земель, где солнце палит даже тени. Песнь её была светла, и от той песни всё живое тянулось к солнцу — даже мёртвые травы вставали, будто бы на рассвет взглянуть.

Но настал день великой жажды: иссохли реки, и люди в страхе перед смертью сварили мёд для богов — мёд чёрный, горький, на крови и плоти невинных сваренный.

Сирин спустился и с охотой вкусил того мёда.

И песнь его переменилась:

не о жизни запел он, а о прахе;

не о солнце, а о пламени;

не о любви, а об ужасе всеобъемлющем и о жертве самозабвенной.

И с той поры, где слышат сей птицы голос, там трава не растёт, снег не тает, а люди своих детей огню и алтарю отдают, дабы жизнь сохранить.

Старики глаголют:
— Где Сирин пил чёрный мёд, там и бог огненного солнца встал из пепла.

А как распознать ту песню — никто не знает. Лишь говорят, что если ночь багрова и ветер несёт запах мёда и крови, — не пой, не слушай, не гляди на луну.
Ибо Сирин всё ещё летает, ищет, кому бы вновь дать вкусить из своей чаши. Предвещает смерть».

***

В ночь зимнего солнцестояния над опушкой густого хвойного леса взошла полная луна. Её гигантский ореол ярко-алым, точно кровавым, светом озарил заснеженные кроны деревьев и всю земную длань у подступов к чаще, где раскинулись широкие просторные шатры.

На самой границе леса, у забытого богами поселения, обосновалась труппа, вольный кочевой народ, что нёс с юга огонь и музыку. Из самого большого шатра ночью доносились звуки лютни, возбуждённый гомон, топот ног и смех. Жители станицы поглядывали на тех артистов косо, а местный жрец, как говаривали, даже пытался отправить их восвояси.

«Не место! Не место вам тут!»

Среди артистов расползались всяческие слухи: мол, что в деревушке той на дух не переносили чужаков или что жители её были прокляты. Кто-то же и вовсе болтал о том, что деревня вымирает, что детей в ней не осталось, а изредка появляющиеся на свет младенцы в первую ночь кровавой луны таинственно исчезают. Впрочем, молодые артисты труппы в байки эти не верили, не было им никакого дела и до младенцев, лишь продолжали они дело своё делать: петь, танцевать, выступать перед людом дремучим, северным, ни радости, ни жизни не видавшим, пока не отправлялись дальше по миру кочевать. Ну а покуда зрелища проводились, старшими строго-настрого велено было младшим никаких дел ни с жителями станицы, ни со жрецами не иметь, границы стойбища не покидать, в чащу тёмную не забредать.

Труппа пришла с юга, неся с собой жар солнца в морозную тьму. Среди них был юноша, цыган. Сирота. Никто не знал, откуда он родом. Однажды, ещё мальчишкой, прибился к проходящему мимо шумному каравану и впредь его не покидал. Танцевал же этот конёк так, что глаз не отвести. Затмевал он движениями своими и солнце, и луну, и саму землю. Яркий трепещущий огонь, чёрные, точно смоль, кудри, такого же цвета бездонные глаза.

— Янко! Сказано тебе было: не ходи в лес! — скрипучим, каркающим голосом окликнула мелькнувшего в кустах цыгана старуха-плясунья.

— Да когда ж мы ещё на севере-то побываем, ба? — прошуршал в снегу он. — Погоди чутка, только венок из растений зимних сплету, — исчезая в кустах.

— Вот же шайтанчик, чтоб тебя мороз укусил! — проворчала она, хлопнув себя по бокам. Повернулась, к шатру побрела, но тут на пути её возник старик — весь сморщенный, брюзгливый, страсть какой злой. Стал он ругаться на плясунью, слюной брызжа:

— Куда отпустила, а, ведьма? Хочешь, чтобы сгинул мальчуган твой? Сказано было вам, басурманам, не место! Ан нет же — остались, землю нашу топчете, духов тревожите!

На крики старого жреца артисты сбрелись, сбились кучкой у костра, гнать его прочь стали:

— Оставь уж нас в покое, дед, безумный ты! Выступим — да сами уйдём!

Старик стоял, дрожал от злости и страха. Потом ткнул в сторону леса костлявым пальцем и прохрипел:

— Чёрный, дурной! Исчадье южное! Семя проклятое! Не видите, слепцы! Метка на нём, как уголь на снегу. Призовёт пламя, и будет гореть земля, да не согреться никому.

Сказал — и пошёл прочь, сутулясь, ворча, будто разговаривая с самим лесом. Долго ещё слышалось его бормотание:

— Призовёт... Призовёт… Божество древнее… крови тёплой потребует.

Уже ушёл он, бормотание стихло, люди разошлись, костёр треснул, бросив искру в темноту. А старуха стоять так и осталась, в тьму вглядываясь. Лес дышал — тихо, но глухо, словно там кто-то их разговор слушал.

Тем временем меж деревьев мельтешили вороные кудри, за кусты барбариса и можжевельника цепляясь. Молодой Ян тянулся за ягодками, за гибкими прутиками — хотел сплести венок для танца, чтоб огонь свой украсить северным цветом.

Вдруг подул ветер — тёплый, странный. Нёс он с собою запах, от которого язык сводило: приторный, терпкий… мёд... А вслед за ним — кровь.

Янко поднял голову. В чаще кто-то пел. Голос далёкий, а песнь грустная, но в то же время сладкая, как сон, в душу проникающая.

«Коли ночь багрова, а ветер запах мёда и крови несёт — не пой, не слушай, не гляди на луну…» — всплыло в памяти Янко, и сердце у него кольнуло.

Тут он почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидел женщину за елями в багровом свете луны. Держала она в руках кулёк, а в нём что-то тихо, слабо двигалось, будто птенец. Женщина поднесла кулёк к большому плоскому и отчего-то чёрному камню, опустила его и отстранилась. Послышался душераздирающий младенческий плач, а следом камень объяли чёрные ветви.