Молот Скверны

Глава 1

Я сидела в норе, когда всё началось.

Прижимаясь спиной к холодной, шершавой стене своего укрытия среди руин рухнувшего здания, заваленного мусором, слушала, как дождь барабанил по ржавому листу металла, служившему жалкой крышей. Воздух внутри был пропитан запахом плесени, гнили и сырости, въевшейся в камень.

Это был не просто дождь — слёзы небес.

За куполом города, там, где ярость стихии не знала границ, каждая капля, падая на израненную землю, шипела, образуя крошечные дымящиеся кратеры. Здесь, под защитой, дождь не был смертоносным. Проходя сквозь магическую завесу, вода очищалась от скверны.

Вот-вот что-то должно было произойти. Предчувствие зарождалось где-то глубоко внутри и…

Я судорожно сжала колени и внезапно почувствовала всплеск — горячий, липкий и отвратительный. Чужая боль, вспыхнув в нервах, прокатилась по телу. Где-то рядом, в лабиринте трущобных нор, кто-то корчился в муках. Я глубоко вдохнула, стараясь оттолкнуть чужую агонию, как делала это бесчисленное множество раз. Но энергия внутри пробуждалась, разгораясь зловещим пламенем. Это было моё проклятие.

Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас…

Я стиснула зубы, сосредоточившись только на теле. Боль в рёбрах напомнила, как на днях меня толкнули из-за куска заплесневелого хлеба. Жжение в лёгких было результатом вечной сырости. Пульсирующая головная боль вызвана голодом и постоянным стрессом.

Ты не должна. Ничего и никому не должна.

Но… всё внутри буквально кричало от безысходности. Я практически не могла этому сопротивляться. Не сегодня. И это было моим вторым проклятием — сострадание, безумная готовность бросаться на помощь, пренебрегая собственным благополучием.

А ещё была ненависть. Жгучая, горькая ненависть к ордену Феридина, к их лживому «освобождению через страдания», ко всему этому прогнившему миру.

Резко поднявшись, я ударилась головой о низкий потолок. Игнорируя протесты своего тела, отодвинула тяжёлый лист металла, который служил и крышей, и дверью одновременно. В нос ударил химический запах. Капли дождя обрушились на меня, скатывались по грубой ткани плаща. Я натянула капюшон, скрывая лицо, и сделала шаг в вечные сумерки трущоб.

Мир за моим укрытием кишел жизнью, словно муравейник. Узкие, заваленные хламом проходы между руинами образовывали лабиринт, в котором легко было заблудиться. Повсюду сновали люди или, скорее, тени людей. Измученные, кашляющие, с язвами на коже и потухшими взглядами. Они рылись в мусоре в поисках пищи, торговали жалким тряпьём или тухлыми грибами, прятались от дождя под навесами и в подвалах. В воздухе стоял тяжёлый гул: смешение голосов, плач детей и вечный, изнуряющий вой бури за куполом.

Меня знали. И боялись. Шарахались прочь, отводили взгляды, шептались:

— Поглотительница…

— Дитя скверны…

— Еретичка.

Я шла, не обращая внимания на голоса и ругательства, ведомая лишь незримой нитью чужой агонии. Боль указывала путь, как маяк кораблю в кромешной тьме, с каждым шагом становясь всё сильнее и невыносимее. Я свернула в узкий тёмный проулок, где воздух сгустился от запаха мочи и гниющей плоти.

Там, под жалким навесом из рваной ткани, лежал ребёнок. Мальчик. Лет шести, не больше. Мать, тощая женщина с измождённым лицом, прижимала его к себе, безуспешно пытаясь унять судороги и облегчить боль. Лицо ребёнка было мертвенно-бледным, изо рта шла пена, глаза закатились. По тонкой руке расползались чёрные паутинки — ожог от Скверны. Отравление. Тяжёлое. Но почему здесь, под защитой купола? У меня не было времени на раздумья.

— Держи его! — скомандовала я, падая на колени в грязь рядом с ними. Голос был хриплым от долгого молчания и сдерживаемой боли. Женщина вздрогнула, увидев меня. Я давно привыкла к этим взглядам, полным презрения и неприкрытого ужаса. Но для матери сейчас была лишь одна правда — у неё не было выбора и времени.

Не дожидаясь разрешения, я выставила перед собой руку. Мои тонкие пальцы дрожали.

— Держи, или будет хуже, — процедила я сквозь зубы, злясь на себя за то, что дошла до помощи людям, которые меня ненавидели и презирали. Но… разве этот мальчик, корчившийся в конвульсиях, был в чём-то виноват передо мной?

Женщина, глядя то на сына, то на мои дрожащие руки, колебалась. Но затем, словно отбросив все сомнения, крепко прижала ребёнка к себе.

Всё внутри меня противилось тому, что сейчас должно было произойти. Каждая клеточка тела кричала, чтобы я убиралась отсюда. Это не моя вина, не моя работа, не мои проблемы. Но вид мальчика, захлёбывающегося пенистой слюной, оказался сильнее инстинкта самосохранения. Чтобы не передумать, я резко положила ладонь на его тонкую детскую руку рядом с чернеющими ожогами.

Контакт.

Мир взорвался.

Чужая боль накрыла меня, как лавина. Ожог — огненная игла, вонзающаяся в моё предплечье. Отравление — тошнотворная волна, скручивающая желудок и обжигающая горло. Судороги — электрические разряды, пронзающие каждый нерв. Страх ребёнка — леденящий ужас, сковывающий сердце. Отчаяние матери — удавка, перекрывающая дыхание.

Я вскрикнула, чувствуя, как естество начало жадно впитывать чужую агонию, нейтрализуя её в мальчике, но не уничтожая. Перенося. Присваивая. Накапливая.