Момидзи

Момидзи

Акане медленно проплывает через торию, плотно прижав к груди руки. Она знает, что люди, приходящие сюда, наслаждаются красотой их садов, изящностью храма и открываются богу природы, а после идут и совершают поступки, в которых затем вновь покаются.

Осенние сады их прекрасного японского храма простираются далеко, к низине; почти под ногами, подле тропинки, журчит вода в пруду — гладкие камни обступают его со всех сторон, заботливо разложенные Акане. Создать сад камней — драгоценный труд. Она проходит мимо, бросая мимолётный взгляд на водную гладь — стоит только поймать лёгкое, почти безмятежное дуновение ветра, и гладь испещряется рябью, ощетинивается от холода, но поблёскивает прозрачным осенним сиянием. Глаза загораживает выбившаяся из причёски прядь, и Акане пальцем заправляет её за ухо.

Стучат сандалии по тропинке, и в ритм бьётся сердце — мерно, спокойно. Акане глубоко вдыхает свежий воздух — вокруг настолько ясно и чисто, что даже он кажется прозрачным.

Вставая у входа в храм, Акане устремляется вдаль — и взглядом, и душой. Под синеющими вдалеке пиками гор расстилается кроваво-охровое поле каэде, словно подсвеченное изнутри солнцем. Кроны деревьев едва колышутся от осеннего ветра, лёгкого и прохладного, и Акане поводит плечами. Кимоно мажет полами по икрам, щекочет, но Акане не меняется в лице. Акибарэ всегда приносит ей море безмятежности и каплю вдохновения.

Она даже не сразу замечает, как к храму мягкой поступью приближается молодой человек. Он еле слышно кашляет, привлекая к себе внимание, и Акане, вздрогнув, переводит взгляд на него: стараясь сфокусироваться на чужом силуэте, она теряется, отшатывается назад. Но она служительница храма — и потому берёт себя в руки и улыбается. Силуэт постепенно обретает очертания: молодой человек, нервно крутя меж пальцев толстую канатную нитку от омикудзи, плотно поджимает губы и виновато строит брови.

— Мне выпало кё, — упавшим голосом говорит он.

— Завяжите на нитку, — размеренно кивает Акане. Длинные волосы, ниспадающие на спину, покачиваются из стороны в сторону. От очередного дуновения ветра в воздух поднимается алая лента, которой Акане связывает причёску, и плавно ложится ей на плечо. — И оставьте в храме.

— Я боюсь, что это предсказание сбудется, — его губы дрожат.

Акане вздыхает и отступает в сторону, приглашая молодого человека внутрь храма. Тот, застыв перед ней, оглядывается, цепляясь взглядом за горизонт, и говорит:

— Великолепный пейзаж, — он устало выдыхает. — Этот храм и Вы действительно сочетаетесь, это очень хорошо.

Акане отступает на шаг, тревожно оглядев даль.

— Я имею в виду: там — алый ковёр, тут — белый храм, там — величие природы, здесь — величие искусства. И Вы дополняете, объединяете природу и искусство в одно.

Акане пожимает плечами. Она в белом кимоно и алых хакама, на её блестящих чёрных волосах подвязана алая же атласная лента.

Акане игнорирует слова молодого человека — в конце концов, тот, как и положено, замечает лишь красоту вокруг. Она склоняет голову и повторяет:

— Привяжите омикудзи в храме. Это поможет избежать плохого воздействия предсказания. У Вас обязательно всё получится, однажды и Вы будете благословлены.

Молодой человек поклоняется ей и молча проходит внутрь. Он поверит, что скоро и его будет ждать счастливая удача, ведь сила надежды и сила слова — величайшие инструменты, дающие людям силы жить, творить и наслаждаться красотой.

Акане застывает у входа, не решаясь нарушить надежду человека. Она вновь всматривается в поля клёнов — алое полотно, зардевшееся в лучах закатного солнца, приковывает взгляд. Скоро момидзи — её любимая пора.