Монета и кость

Глава 4. Чудовища.

25-е, месяца суховея, года 189 от основания Белокнежева.

Крогенпорт.

– Дай мне хлеб!

– Я тебе не подавалка!

– Конечно, ты просто женихоуводилка!

– А ты дурилка!

– А ты... Ты! – Ани насупилась, целиком и полностью подтверждая ее слова, и Рута страдальчески закатила глаза.

Пять златых было явно мало для такого кошмара.

Девица, как и большинство членов ее семьи, приняли ее в штыки. В шитую белыми нитками ложь Ксандера никто, кроме пятилетнего Дариуша не поверил, и ведунья не могла их винить. Кем они считали ее, Рута не знала, но догадывалась, что никакой положительной роли в этом спектакле ей не выделено.

Но самое странное было то, что больше всего бесилась на ее счет даже не невеста, а ее младшая сестра, которой только-только стукнуло шестнадцать, но чьей злости хватило бы и на столетнюю старуху.

Впрочем, Анашайру она тоже не выносила. Разгадать причину такой ненависти не составило труда, и поэтому,  когда та начинала отпускать особенно едкие комментарии, Рута развлекалась тем, что делала многозначительные намеки, которые истеричная девица за считанные секунды раздувала до трагедии вселенских масштабов и томно вздыхала, поддавая жару. Как правило, после этого Бета убегала к себе и либо показательно, театрально плакала, либо молча била подушку, да так, что становилось страшно,  явно представляя на ее месте кого-то другого.

Ани же была... Милой, да. Немного простодушной и какой-то... наивной что ли. Рута бы даже назвала ее глуповатой, если бы не один случай, когда вдруг случайно услышала, как та объясняет младшему брату арифметику, причем на чистейшем рателе – языке Ратлийской империи, стараясь закончить два урока разом и побыстрее освободиться. Произношение у нее было идеальное, и Рута так и не смогла понять, как девица, которая выросла в простой крестьянской семье, может иметь такие познания.

С тех пор она гораздо внимательнее присматривалась к ней и заметила много нестыковок, на которые до этого не обращала внимание: то, как Ани держится, когда ее никто не одергивает; то, как общается со старшими вне семьи; то, как играет на фортепиано, когда никто не смотрит; как рассуждает, когда верит, что ее мнение важно; как обнимает деревья по утрам, шепча им что-то ласковое и смеется сама с собой, и от ее смеха наливаются соком плоды и быстрее растут кустарники. Нет, глупой Ани определенно не была, но ей явно нравилось носить маску этакой простушки с большими наивными глазами, и с этой ролью она справлялась мастерски. Или все же – не ролью? Может быть, она и была такой, вернее, позволяла себе такой быть – только в кругу семьи – живой, искренней, настоящей и немного глупой? Рута вздохнула. Ани было за что полюбить. А ее, Руту, – есть?

Ей тринадцать, и она только-только открывает в себе способность видеть то, что потеряно, или попросту «ведуний дар». Дядька Эгидиус, который переехал в дом ее семьи, чтобы заботиться о племяннице после смерти родителей, все чаще и чаще ходит хмурым и недовольным, а когда Рута попыталась узнать причину, отделался словами о том, что потерял любимую табакерку. Девочка решает помочь ему, и ищет, ищет... Она еще не имеет представления о том, как работает ее дар, и не знает, что нужно коснуться того, кто держал эту вещь, парного или тождественного с ним предмета. Но наконец она залезает в кресло в библиотеке, в котором так любит сидеть ее дядя, и вдруг проваливается куда-то вверх.

А потом – видит табакерку. Она мирно лежит на столе дяди и не думает скрываться от его взгляда. Она видит ее так близко, будто вот-вот ткнется в нее носом. А потом слышит голоса, и с новым вдохом резко отодвинувшись от табакерки, видит всю комнату. Эгидиус не один, в кресле напротив – старый и противный дедок, с гнилыми зубами и смрадным дыханием.

– ... тринадцать. Чрез полгода уже будет четырнадцать, и я смогу получить разрешение от церкви.

– Сколько ты хочешь? – скрипуче спрашивает дед. Рута вспоминает его – пастырь Никодим, он всегда проводит богослужения, когда они выбираются в церковь, но без торжественного одеяния выглядит незнакомо и непривычно.

Дядька неторопливо обмакивает гусиное перо в чернильницу и пишет что-то на бумажке.

– Идет.

Тогда она не понимала, что это все значит, но подсознательно чувствовала опасность, идущую от двух этих людей.

Рута так и не решается спросить, зачем дядька солгал про табакерку.

За декаду до ее дня рождения пастырь Никодим вновь приходит. Он замечает, что им надо поговорить о Богах всесущих, но вместо того, чтобы распахнуть душу девушки навстречу божественному, предпочитает распахнуть ее юбки и как следует там пошарить. Рута плачет от беспомощности, стыда и унижения. А пастырь Никодим обещает, что в день ее рождения она уедет вместе с ним, и часом позже дядька подтверждает его слова, приказывая не реветь перед ним, а идти в свои комнаты и делать это потише, в подушку. «Пригодится в будущем», – противно улыбаясь дополняет он.

Еще через два дня Рута крадет лошадь, нож с кухни и все драгоценности матушки, которые дядька хранит в тайнике, не догадываясь, что она знает, в каком порядке жать на секретные выдвижные камушки, чтобы открылся тайный ларь; и сбегает в ночь, беря курс в неизвестность. Она пыталась забрать и фамильный меч, единственное, что осталось от отца, но тот слишком тяжел для нее, и она снова плачет, на этот раз – прощаясь с прошлым.

А месяц спустя встречает Вигу, которая никак не может разглядеть и выудить яркий синий цветок аконита из пышного лишайника. Ее руки так сильно трясутся, что девушка, не раздумывая, помогает старой травнице.