Монета и кость

7.1.

Арон достает из кармана небольшой лист бумаги и быстро что-то пишет на нем огрызком карандаша. После чего придвигает к сестрам. Те читают написанное и переглядываются. Первый шаг намечен.

– А вы его есть не будете? – с искренним любопытством спрашивает Рута, кивая на листок бумаги.

Арон бросает на нее обиженный взгляд и демонстративно запихивает бумагу в рот. Рута театрально апплодирует, Шайн закатывает глаза и поднимает с пола фелиса. Все трое встают.

После их ухода трактирщик, почесывая в затылке, грустно созерцает стол, одна из ножек которого отгрызена почти на две трети.

18-е, месяца сенокоса, года 368 от основания Белокнежева.

Пловдив.

Жарко. Стоящее в зените солнце до боли раскаляет булыжную мостовую, высушивает зеленую листву деревьев, напекает непокрытые головы. Мельхиор сидит на нагретой безжалостным светилом скамье у окна в таверне «Медный барон» (название которой на вывеске чья-то шаловливая рука изменила на «Медный баран») и медленно потягивает ледяное пиво. На память ему вдруг приходит Крогенпорт тех времен, когда он еще не был чародеем. Не город – а одна большая, захудалая деревня, и сенокос в ней всегда был самым трезвым месяцем. Мужики с утра до вечера косили сено в полях, предпочитая на это время пиву безалкогольный квас. Таверны почти все стояли закрытыми, а те, что работали, драли втридорога за кружку теплого разбавленного пива (Мельхиор, будучи трактирщиком, тоже драл, что в сенокос, что нет).

Но тут вам не провинция – столица. Крестьяне составляют минимальную часть населения, а остальным горожанам сенокос – не повод отказывать себе в ежедневных возлияниях. Так что таверны тут работают исправно, да и пиво – не чета крогенпортскому.

Скрипнула дверь, и в таверну вошел худощавый мужчина, вид которого совершенно не вписывался в окружающую обстановку. Одет он был дорого и всячески это подчеркивал: белый, расшитый золотом камзол, под которым была надета кремового цвета рубашка из руанского шелка, летние брюки из айвового полотна и лёгкие туфли из телячьей кожи с бронзовыми пряжками. Все это сверкало на солнце так, будто в таверну зашёл сам Дии’Рав.

«Лучше бы тебе убраться из этого района до заката, – ухмыльнулся про себя Мельхиор. – Да за один ремень из кожи хассерского ящера тебя пристукнут в ближайшем переулке, не говоря уже о перстнях на пальцах».

Мужчина, словно услышав мысли Мельхиора, встретился с ним глазами и подошел к его столику. Брезгливо провел рукой по скамейке, но все же сел и нервно сцепил руки на груди, явно не зная куда их еще деть. Он старался сохранять надменный и невозмутимый вид, но, судя по бегающим глазам, ему явно было не по себе.

– Зачем ты хотел меня видеть? – спросил он вместо приветствия.

Мельхиор, не торопясь, отхлебнул пива, с наслаждением наблюдая за все возрастающим беспокойством собеседника.

– И тебе здравствуй, Бозидар, – наконец, ответил он. – Сколько лет прошло, а ведь, казалось, только вчера Академию закончили.

– В письме ты говорил, что это срочно и важно, – нахмурился Бозидар, не желая ударяться в общие воспоминания.

– И срочно, и важно, и в твоих лучших интересах, – подтвердил Мельхиор делая ещё глоток пива, – но это не повод забывать о вежливости.

– Да что ты знаешь о вежливости! – фыркнул Бозидар.

– Осторожно, пан Дворкевич, – иронично произнес Мельхиор, – так ты можешь меня оскорбить, а тебе бы этого очень не хотелось.

– Тебе не запугать меня, как раньше, Мельхиор, – дёрнул идеально ухоженной бородкой Дворкевич. – Академия давно позади, и я теперь – уважаемый человек, посол в Руане. А ты…

– А я, – подхватил Мельхиор, – тот, кто может сделать тебя бывшим послом.

– Пан чего-нибудь желает? – склонилась над ними молоденькая подавальщица с симпатичными ямочками на щеках.

Бозидар не ответил и даже не посмотрел на нее, сверля глазами Мельхиора. Тот усмехнулся и повернулся к подавальщице.

– Еще пива мне и моему другу. Светлого, – он подмигнул собеседнику и в один прием опорожнил свою кружку.

Бозидар дождался, пока подавальщица отойдет на достаточное расстояние, а потом наклонился поближе к Мельхиору, навалившись грудью на стол и не замечая, что шелковая рубашка упирается прямо в засохшее темно-бурое пятно неизвестного происхождения.

– Твои штучки больше не действуют, Мельхиор, – яростно зашептал он. – Мы не общались больше двадцати лет, что ты вообще можешь обо мне знать?

– Мне не обязательно общаться с тобой, чтобы знать, скажем, о твоей любовнице – пани Ивоне Кнежич. Как по-твоему, что скажет твоя жена, узнав об этом милом увлечении? Или – куда более важный вопрос – что скажет муж пани Кнежич, который – поправь меня, если ошибаюсь – недавно получил должность городского магистрата?

Мельхиор позволил себе немного полюбоваться на вытягивающееся лицо Дворкевича, а затем продолжил:

– Как послу, тебе, конечно, чрезвычайно важно иметь безукоризненную репутацию. Мы же не можем допустить, чтобы ты ославил наше любимое королевство в глазах соседей?

– Тебе никто не поверит!

– Отчего же? Ты, как дипломат, должен знать, что людей можно убедить в любой лжи, а уж если это правда… Посеять сомнения, найти пару свидетелей, подбросить тебе домой какую-нибудь вещицу из интимного гардероба пани Кнежич – так, чтоб жена нашла, разумеется.

– Замолчи! – лицо Дворкевича налилось кровью, но он старался поднимать голос не выше шепота. – Я не желаю тебя слушать, я сейчас же уйду и…