Моран дивий. Реноста

III

III

«Внове!» - в голове тягостно ворочалось одурманенное сознание, пытаясь выбраться из-под гнёта сна колдовского. Но попытки его были слабы и бесполезны – сознавая это, я, наконец, сдалась, позволив утянуть себя в морок.

И сразу же увидела её. Она сидела на вершине погребального кургана - давнего, поросшего ковылём, чьи шёлковые пряди серебрились в луне, вздыхая, перекатываясь, волнуясь летним ночным трепетом сонной степи. Как тысячи лет до нас. И как тысячи лет спустя – будут плескать седыми космами над курганами, насыпанными уже над нашими костьми…

- Ты уверовала во всемогущество моё? – прошелестел тёплый воздух.

Я вздохнула. Говорить не хотелось.

«Опосля того, как не удалось тебе стравить Межамира с сотником?»

Ветерок тихонько заплескался у висков, смеясь.

- Глупая старуха боле не помешает намерениям моим. Чрез кого ныне Морану защищаться?

«Ты безумна, Сунежа, - устало ворочались мысли. – За что мстишь ты Морану? За любовь его? Ведь не он тебя предал погублению ужасному…»

- Не он? – равнодушно-спокойно отозвалось пространство. – Кабы не он, не случилось бы Тэша, княжна.

«Да и как? Как собираешься ты одолеть его? По себе ли дело замыслила? В чём я-то тебе помощницей быть могу?»

- Можешь. Ты можешь, княжна.

Вдохнув густой дух настоянной на солнце травы, я отвела глаза от фигуры на кургане – нет боле сил смотреть на мёртвые прелести ея. Опустилась у подножия холма, привалившись к нему спиной, уставилась на жёлтую полнотелую, ещё не вышедшую в зенит луну.

- Убей князя Радима!

Мягкое пёрышко полыни, сорванное под рукой, дрогнуло в пальцах. Я сунула его в рот, надеясь, что горечь травяная пробудит меня.

- Смерть последнего из Угрицкого рода поможет охотникам подёргать Моран за вымя… Да так уж, чтоб не оклемался впредь, не забрал прежней силы! Это и тебе поможет, княжна: твоей жизни охотники после деяния сего угрожать не станут. А я не стану угрозой ближним твоим. И совести твоей смущать боле не буду…

- А иначе? – произнесла я, наконец, вслух сиплым, чужим, непривычным голосом. Зачем-то. Ведь нет труда догадаться – что будет «иначе». Потому, задав вопрос, ответа на него не ждала. Сунежа и не ответила.

Прикрыв глаза, я откинула голову в полынь. Сдюжу ли? По какому пути пойду – загнанная, напуганная, слабая? Вцеплюсь ли в горло мучителям своим в последнем смертном броске или кинусь на стоящих близь собратьев, обезумев от страха неминуемой гибели? Только… Где же грань меж ними? Как отличить мне собратьев от мучителей, друга от врага? Да и есть ли у меня ныне друзья?..

На лицо мне упала капля – ледяная, тяжёлая. Я вздрогнула, распахнув очи, и подпрыгнула тут же, закричав в непритворном ужасе – надо мной склонялась мёртвая мора.

- Такая живая… - шептала пустота, меж тёмными прядями волос. – Такая молодая и тёплая… Ты же не торопишься покинуть сей бренный мир, не познав сладость его?

Чернота затягивала, обездвиживала.

- Ты же не торопишься ещё к подругам моим – водяницам в чертоги их хладные? Не терзает пока душу твою желание неодолимое броситься в омут гибельный, порешить буйну головушку свою? Дабы не терзалась она замятнями неразрешимыми?..

- Приходи, приходи в наш хоровод, слабая, глупая княжна, - шептал трепещущий ветерок. – На что ещё годится рыбья кровь твоя…

Луна внезапно канула в угольную пыль возникших откуда-то туч. Степь окуталась мраком, поглотившим и серебристый ковыль, и мрачный изгиб кургана, и нависшую надо мной Сунежу. Покрывшись холодным потом от ужаса её невидимого присутствия, я …проснулась.

*   *  *

Зборуч походил боле на приграничную крепостицу, чем на град торговый. Но оно и понятно – зачинался он внове на месте голоменном – ни людей, ни селища, ни капища. Да и трёх зим с того времени ещё не минуло, как угрицкий князь высадил здесь со стругов дубрежских дружину свою да первых поселенцев.

Поманил он людей обещанием скорого возрождения торговой славы города и благоденствия его прежнего, коему в прежнем Зборуче переводу не было. А главное – отменой всех податей для первых горожан: и княжьей, и посадской, и стольной. Как не задуматься? Как не поскрести репу, озирая куцые наделы черноземья да вечно спорные пастбища? Не все ведь, далеко не все в землях дубрежских в шёлк одевались…

Оно, конечно, решиться с земель родовых сорваться мало кто смел, даже если земли те – не кисельные берега над молочными реками. Потому всё больше молодёжь приезжала - отчаянная, жадная до перемен, не успевшая обрасти жирком благосостояния, пустить корни домовые да хозяйственные.

Немало стекалось в строящийся град и полян из Воротнинского да Словутного княжеств: там и вовсе годы гладные зарядили, следуя друг за другом со скорбной неумолимостью, сгоняя некогда крепкие роды с прадедовских холмов…

Ежедневно на строительство городских укреплений вервь обязана была выставлять каждого пятого мужика. Но общество не роптало – жизненная необходимость занятия сего была всем ясна. К тому же, будучи вольной в управлении жребием, община сумела грамотно распределить время каждого рода на княжьи работы и работы собственные.