Моран дивий. Реноста

IV

IV

На комле поваленной сосны сидела жаба. Огромная – с два мужеских кулака, бурая, сонная. Я остановилась пред ней, пошатываясь от усталости. Неужто Сурожь благая посылает спасение? Али сам Моран сжалился, насмотревшись метаний моих в петлях лесного беспроторья? Ох, кто бы то ни был…

Уцепившись рукой за культю обломанной ветки, дабы не упасть, отвесила неулюжий поклон:

- Бабушка жаба, - сип голоса мово шлёпнулся коровьей лепёшкой в траву, чуждый божественной тишине осеннего леса, неуместный. Я поморщилась и перешла на шёпот: - Покажи дорогу…

Высыпала перед ней щепотку крошек.

Жаба раздумчиво побултыхала кожистым горлом, позакатывала водянистые глаза, но с места не сдвинулась.

- Почто молчишь? – прошептала я почти равнодушно и тяжело опустилась у поваленной сосны. – Али подношением моим брезгуешь? Так не обессудь, пуста котомка…

Примостив затылок на серо-белом скелете, давно лишившимся корья, я решила посидеть немного. Отдохнуть. А после подумать. Хотя о чём тут раздумывать? Разве что о способе прервать блуждания по лесу с наименьшими для себя мучениями. Жаль, сейчас не зима. Бают, смерть в ледяных объятиях Маконы похожа на сон…

Где же ты, Вежица?! – хотелось прокричать в пасмурное небо. Ты же обещала, что учуешь, как у меня нужда в тебе станет!

Но кричать я не стала – не было сил. Сон, внезапный  и неодолимый, навалился тяжёлым душным мешком. И поняла я, что заснула, токмо пробудившись. От холода, видать. Али от запаха дыма…

Дыма? Вздрогнув, я открыла глаза.

Напротив сидел Михрюта. Он подкармливал разведённый у его ног костерок ломким сушняком. Притулённая среди палок жестянка уютно парила.

Невольно поморщившись, я подтянула затекшие члены, выпрямила напряжённо спину. Вокруг боле никого не наблюдалось. Токмо жаба сидела на месте, по-прежнему тряся горловым мешком и лупая жёлтым глазом.

- Ты как здесь? – я прокашлялась. – Почто?

- По грезнь, по шишку, - буркнул недовольно.

- Убёг?

Не ответив, сулем нацедил в кружку горячего узвару, отломил хлеба, отпилил сала, подошёл ко мне:

- Ядимо, княжиня. Грясь-от.

- Куда? – насторожилась я, не торопясь принимать угощение. – В Зборуч?

Михрюта раздражённо фыркнул. А я сглотнула набежавшую слюну – сало, приправленное чесноком, луковой шелухой и травками пахло до того прельстительно, что живот мой, помимо воли, скрутила голодная судорога.

Зачем он здесь? Можа, Кресвенем послан? Али Зварычем самим?..

Живот иступленно заурчал, требуя брашно. Я сдалась и протянула руки к обжигающей кружке. А после лишь жевала и прихлёбывала, чуя как согревается нутро и рассеиваются чёрные тучи в душе. Неужто и в самом деле совсем недавно думала о смерти, как о спасении? Неужто всё, что нужно для избавления от мрачных дум – кружка духмяного кипятка? Какая малость…

Хозяйственный Михрюта уложил вещи, приладил котелок, засыпал угли землицей, не забыв поблагодарить Огонь за тепло и ласку. Опосля приблизился с поклоном к комлю поваленной сосны, взял на ладони жабу - осторожно, трепетно, будто рассыпется чудище пучеглазое. Осмотрел со всех сторон, любуясь, да и провёл языком от темечка по спине, смачивая сухую, волдыристую, словно ожог, шкуру. Шкура потянулась за языком, скатываясь, сваливаясь грязной бурой ветошью на землю… А с ладоней Михрюты соскочил мокрый маленький зверёк. Вспрыгнул на сосну, суетливо озираясь и подёргивая ушками, застрекотал по-беличьи.

- Борзо! – заторопился кощ. - След мыси!

Белка отряхнулась, встопорщив сосульки мокрой шерсти и запрыгала по деревьям.

Мы ринулись следом, едва примечая зверька средь ветвей. Будь я одна – уж давно бы потеряла из виду. Как удавалось Михрюте уследить её стремительное мельтешение? Недаром лесовик… А, может, даже и… балий? Уж больно хорошо умеет у жабы дорогу спросить! Хотя… Что-то не слышала я, чтобы жабы при сём оборачивались. Даже у балия. Не нравится мне это…

- Откуда ты узнал где искать меня? – спина Михрюты в подпоясанном кожушке, прикрытая заплечным мешком, маячила впереди путеводной звездой. Я таращилась в спину ту, пытаясь уразуметь – отчего  так доверилась вдруг Кресвеневу кощу? Потянулась бо к живой душе, встреченной впервой за трёхдневное блуждание в чащобах Морана? Отчаяние разум замстило? Али потому всё, что не разучусь никак видеть в сулеме заведомо помогу безусловную? Ничему-то жизнь меня не учит. Иду ныне незнамо куда… Может, в руки Зварыча?..

- Чего тут искать? Наследила, аки лошадь на гумне…

Ого! Оказывается, можно изъясняться так, чтобы люди разумели. Вырыпень чащобный!

Серый тихий лес в стылой мороси предзимника будто замер не дыша – стеклянный, застывший, неживой. Если остановиться, задержать дыхание – станет жутко: повиснешь посреди гудящей тишины, словно в межмирье, теряя опору под ногами – возносясь? или падая?

Пощёлкивание мыси… Хруст наших шагов… Моё сбившееся дыхание… Нежный, далёкий звон… Звон? Ну да. Звуки серебряной капели по золотым струнам Варуновых гуселек… Что это? Песня крови моей в ушах, оглушающая мёртвую тишь? Тянущая меня в мир живых из мира беззвучия?