Моран дивий. Реноста

V

V

Баламут придержал меня за рукав: «Погодь-ко…» - и черкнул кресалом, поджигая смоляной факел.

Непогожие сумерки сгущались скоро, и пока мы взобрались на замковый холм, в них стало вязко, как в черничном киселе.  

Чёрная громада каменной крепости высилась перед нами мёртвым чудищем – ни огонь не вспыхнет, ни собака не взбрехнёт. Ломкий травяной сухостой торчал из щелей мощёной дороги, чахлый кустарник прорастал в стенах – куда ни глянь, всюду царило давнишнее, скорбное запустение.

Сорванные с петель ворота лежали в проёме гулкой арки. Посветив под её сырые своды, Баламут  решил таки скользнуть внутрь. Мы с Теусом, поколебавшись, двинулись следом.

- Ох, ты, жизня моя, жизня маленькая,

С х…ток, с ноготок, со свистулечку… - вздохнул наш ведущий, осторожно заглядывая во внутренний двор замка.

Он поднял факел повыше и присвистнул: прямо у нас под ногами лежал костяк. Одёжа давно истлела на нём, доспехи проржавели, меч рыжим прахом отпечатался на камнях замостки.

- А оде ещё упокойничек, - отметил Баламут, -  и ещё, и ещё… Их тута – мати родная! И все, поглянь-ка, снаряжны да оружны. Что ж за ворог их посёк, который на доспехи опосля не польстился?

Я оглянулась на Теуса. Ему было явно не по себе. Нервно озираясь по сторонам, он старался не удаляться от ворот далече – загадка павших в давней битве его, казалось, совсем не занимала.

- Чего стоишь, яйца греешь? – хмыкнул Баламут, также приметив его нерешительность. – Здесь в арке и заночуешь, можа?

Теус, сделав над собой видимое усилие, двинулся вслед за нами.

В колодце двора совсем стемнело. Спотыкаясь о костяки и оступаясь в выбоинах разрушающейся замостки, мы решили не пересекать широкий двор и посунулись в первую же попавшуюся дверку.

Длинный узкий коридор хозяйственного, видимо, назначения, встретил нас сырой затхлостью и потрескиванием попавших на огонь факела паутинных лохм.

Баламут уверенно двинулся вперёд, перепрыгнув по дороге через встретившийся костяк. Я же, подошедши, склонилась над останками: этот был без доспехов, зато в одёже – под крышей ткань сохранилась лучше.

- Странный наряд, - прошептала я, - совсем не полянский…

- Вот уж да уж, - отозвался Баламут насмешливо. – С чего бы это в Рувейском замке людям одеваться по-полянски?

- Неужто..? Неужто мы так далеко забрались?

- Истола его знает, куда мы забрались, - пожал плечами мой собеседник, - и что это за жуткое логово… Из полян камнем только в Чёрной Персти строят, но их земли боле на полдень… Мы ж, покинув Воротнинское княжество, должны были в Словутню прийти, да промазали, видать… А! – махнул он рукой  и оскалился во все свои сорок крепких белых зубов. – Оно и к лучшему: по мне, так нынешние молчаливые хозяева сей безвестной крепости лучше живых. Те могли нас не пустить на постой, могли и вовсе собаками затравить. Нынешних уговорить совсем не трудно. Правда, друже? – похлопал он череп по голой маковке. – Не осерчаешь, коли переждём бурю под крышей твоей гостерадной? Видишь, рыжка, он даже рад – лыбится как зубасто…

- Я здесь не останусь, - подал голос Теус. Он сердито хмурил белесые брови на красном обветренном лице. Его громадная фигура в свете факелов раскорячилась в узком каменном проходе огромным чёрным пауком. Тени-паучьи лапы, треплемые светом, дёргались и шевелились на стенах испуганно, сторожко.

- Дело, оно, конечно, хозяйское, - закивал Баламут подчёркнуто серьёзно. – А твоё дело, славный Воин Серебряных Мечей, вообще героическое. Ты можешь себе позволить – и даже обязан! - героически спать под телегой в грозу и лютую непогодь. Мне же удобство житейское не токмо желательно, но необходимо для вдохновения. Лира, знаешь ли, драгоценный мой дуболом, инструмент нежный, под дождём ржавеет.

Отсолютовав факелом, он решительно двинулся дальше.

- Хорошо здеся! – донёсся его голос из-за угла. – Ни дождя, ни ветра. А коли мы сподобимся ещё и залу с каминой разыскать, да дровишек к ней малость – вовсе славно будет. А, Рыся? Ты как? – он распахнул одну из боковых дверей, сунул любопытный нос. – Не забоишься, коли ночьми упокойнички костьми погромыхивать станут?

Я подумала и решила, что зачинающаяся за крепкими каменными стенами буря пугает меня гораздо сильнее. Подумала ещё, что устала смертельно от кочевой жизни. От ледяного, пронизывающего ветродуя, бесконечного и беспощадного, вымотавшего вконец. От постоялых дворов, от грязи, холода и страха прошедшей луны, кою прожила под промозглым небом.

Да, давненько мы мотылялись в чистом поле, нигде не надеясь на  пристанище. Ближайшее селище на пути из Стобуда в Воротню встретило нас наглухо запертыми вратами, а постоялый двор перед ним – ещё не остывшими обгорелыми головёшками.

- Подить себе, скоморьё, - отозвались из-за ворот. – Мор окрест. Неужто не слыхали? Не пустят уж никуда ныне.

- Оттого гостевой двор пожгли, - то ли спросил, то ли утвердил Басхур, сникнув.

- Оттого, - подтвердили из-за тына. – Чумной помер там третьего дня. Так что бывайте, гостюшки, - голос говорившего был полон яду, - подить, погрызить дудки свои да сопели - авось, напитаетеся имя, плясуны…