Море Греха

Пролог

Море никогда не прощает.

Оно забирает все: корабли, людей, надежды.

В ту ночь оно забрало и мою прежнюю жизнь.

Еще утром я была Витторией Каррара – дочерью человека, чье имя произносили с почтением и страхом в половине портовых городов побережья.

Я примеряла платье для благотворительного приема, спорила с матерью о цвете помады, смеялась над шутками младшего брата за завтраком. Обычный день. Последний обычный день.

Сейчас я стояла на палубе катера, который резал черные волны, как нож. Руки были стянуты за спиной пластиковыми стяжками так туго, что пальцы уже онемели, а кожа на запястьях горела огнем.

Соленый ветер хлестал по лицу, смешивая слезы с морской водой, и я уже не понимала, где заканчиваются одни и начинаются другие. Платье, которое еще несколько часов назад было белым – тем самым, для приема, – теперь покрывали бурые пятна.

Кровь моего отца.

Я не знала, жив ли он. Помнила только грохот выстрелов, разнесшийся по дому, как гром среди ясной ночи. Помнила, как мать закричала где-то в глубине коридора, и этот крик оборвался слишком быстро.

Помнила, как меня схватили за волосы и поволокли вниз по лестнице, а я цеплялась взглядом за каждую деталь дома, в котором выросла. За фотографии в резных рамках, за старинные часы в холле, за витражное окно, через которое утром всегда падал разноцветный свет.

Я знала, что вижу это в последний раз.

Люди отца лежали на полу нашей виллы, те люди, кто должен был меня защищать. Я не смотрела на их лица. Боялась узнать.

А меня, связанную, выволокли под руки, словно мешок с мусором, и бросили в багажник машины, а потом я оказалась на этот катер, летящий сквозь темноту неизвестно куда.

– Куда вы меня везете? – спросила в который раз у молчаливого мужчины в черном, стоявшего рядом со штурвалом.

Он даже не повернул головы. Только его пальцы крепче сжали руль, будто мой голос был назойливой мухой, которую хотелось прихлопнуть.

Перестала спрашивать. Вместо этого начала считать удары волн о борт катера – раз, два, три, просто чтобы не думать. Чтобы не представлять, что могло случиться с отцом. С матерью.

С Дарио, моим младшим братом, которому едва исполнилось шестнадцать и который прятался, наверное, в чулане за библиотекой. Там, где мы прятались детьми, играя в войну. Только теперь война была настоящей.

Маяк появился внезапно. Красный огонь прорезал тьму, словно предупреждение, адресованное лично мне. Одинокий, высокий, древний.

Он стоял на краю скалы, как страж, который видел слишком много смертей и разучился этому удивляться. Катер повернул к узкой бухте у подножия, двигатель сбавил обороты, и в наступившей относительной тишине я услышала собственное сердце. Оно колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и сбежать раньше меня.

Я поняла.

Это конец.

Меня вели вверх по каменистой тропе, вырубленной прямо в скале. Ноги скользили на влажных камнях, колени разбивались в кровь сквозь тонкую ткань платья.

Каждый шаг отдавался болью в стертых запястьях, в груди, где будто застрял осколок льда. Я думала о матери, о ее последнем крике.

Думала о Дарио, которого, возможно, уже нет в живых. Думала о том, как глупо, нелепо и страшно все закончилось. Не выстрелом, не быстрой смертью, а этим долгим, унизительным подъемом на чужую гору, в чужую тьму.

Мужчины по бокам от меня молчали всю дорогу. Я разглядывала их краем глаза. Суровые лица, оружие на поясе, ни капли сочувствия.

Один из них, помоложе, на секунду поймал мой взгляд и тут же отвел глаза, будто испугался того, что в них увидел. Может, жалость. А может, просто предвкушение того, что ждет меня впереди.

Особняк вырос из темноты внезапно. Массивный, темный, словно вросший в скалу, как будто камень и здание были одним целым много столетий.

Черный камень, узкие, похожие на бойницы окна, тяжелые железные ворота, покрытые ржавчиной, которая на фоне лунного света казалась запекшейся кровью.

Когда они закрылись за моей спиной с глухим металлическим лязгом, я почувствовала, как внутри оборвалась тонкая нить, связывавшая меня со старой жизнью.

Это не тюрьма. Это могила.

Меня втолкнули в большой кабинет, и я едва не упала, зацепившись подолом за порог. Свет был приглушенным, только настольная лампа отбрасывала желтый круг на темное дерево стола, да огонь потрескивал в камине, бросая пляшущие тени на стены, увешанные старинными морскими картами.

Пахло дымом, кожей и чем-то терпким, как виски многолетней выдержки. И он.

Алессандро Равенна сидел за столом.

Даже сидя он занимал все пространство комнаты, будто сама мебель подстраивалась под его присутствие.

Широкие плечи, черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, татуировки, выползающие из-под воротника на шею и дальше, на предплечья. Сложный узор из черных линий, в котором я не могла разобрать смысла, только чувствовала: он не случаен.

Темные волосы, зачесанные назад, острые скулы, тень щетины на подбородке. Глаза цвета штормового моря, того самого моря, что совсем недавно решило мою судьбу.

Он не встал. Просто смотрел на меня долго, очень долго.

Взгляд скользил по мне сверху вниз, медленно, будто оценивал товар перед покупкой. Оценивал не как женщину, а как имущество, доставшееся в качестве оплаты долга.

– Виттория Каррара, – наконец произнес. Голос низкий, спокойный, но в нем чувствовалась сталь, спрятанная под бархатом. – Дочь человека, который решил, что может воткнуть мне нож в спину.

Я молчала. Горло сжало так, что я не была уверена, смогу ли вообще заговорить.

Он медленно поднялся. Движения были неторопливыми, экономными. Движения человека, который никогда никуда не спешит, потому что знает: время всегда на его стороне.

Подошел ближе. Остановился в шаге от меня, и я вдруг почувствовала себя невероятно маленькой рядом с ним, хотя всегда считала себя высокой.