Море Иванки

Глава 6.

  Аркадий пришёл на третий или четвёртый день. Я успела забыть о нём; смутно помнила, что он помогал отвозить меня к Иванке и нёс на руках в нашу с ней комнату, но вообще как-то не думала о нём. Меня очень беспокоила Иванка. Она взялась ухаживать за мной, заявив, что, во-первых, больше моего понимает в сломанных ногах и всяческих ушибах, а, во-вторых, что она сама виновата в моём падении.

  - Да никто не виноват, - возражала я. - Просто галерея давно сгнила.

  - Я лучше разбираюсь, кто виноват. Я почаще тебя бывала виноватой. Во-первых, ты - моя гостья, я тебя сюда затащила. Во-вторых, когда тащила, отлично ведь знала, что ты малахольная. Ты меня, Олеся, прости, но ты по жизни какая-то терпила. Тебя без надзора оставлять нельзя. Или обворуют, или ты на ровном месте на гвоздь напорешься.

  Иванка была не из тех, кто считает, что самолюбие и покой больных надо оберегать. Угрызения совести не мешали ей каждый день уходить к камням и возвращаться оттуда, распространяя запах водорослей и солёной воды. Чтобы я не закисала, она приносила ракушку или "куриного бога". Я бы предпочла журнал комиксов. Но на фоне того, что именно Иванка помогала мне доходить на одной ноге до туалета и обратно, подавала лекарства и еду и накладывала компрессы на гудящий от духоты лоб, мне казалось неловким посылать её ещё и за покупками.

  К тому же она скучала по Андро. Его увезли домой, на какой-то остров, с забинтованными и привязанными к лубкам руками. Андро обошёлся без переломов, но сильно повредил связки. Он не звонил - стеснялся, наверное, утруждать старую маму. Андро тоже пострадал из-за Иванки, она твёрдо была в этом уверена: не падала бы я, он не ринулся бы меня спасать, а кто привёз меня туда, где я упала, каждому понятно. Чтобы немного заглушить тоску, она ходила плавать и ночью. Денег, чтобы нанять катер до острова, у нас после моего посещения местной больницы не было. Между Иванкой и Андро лежало всего-навсего море, а получалось - бесконечность.

  У Аркадия оказались красивые кисти рук, покрытые белёсыми, выгоревшими на хорватском солнце волосками, и немного слишком широкий нос. Я успела всё это забыть. И голос забыть успела, а он был приятным.

  - Ну, я тебе сдам пока больную, - сказала гостю Иванка. - И купаться пойду. Ты смотри за ней, она малахольная.

  - Я так и понял, - ответил Аркадий. - Меня тянет к малахольным девушкам. Если понравилась, то всё уже понятно. Хотя до такого, чтобы разламывали галереи, ещё не доходило.

  Я немедленно захотела, чтобы он вышел. И ещё - чтобы остался.

  В руках у Аркадия был букет мелких желтоватых роз; он просто положил его на комод у моего изголовья. Мне на лоб повеяло свежестью. Иванка попрощалась и вышла.

  - Нет, правда. Если ты очень хотела меня впечатлить, тебе это удалось. Смерть пионерки у меня до сих пор перед глазами стоит.

  Он сел на постель Иванки, вытянув ноги через всю комнатушку к моей кушетке.

  - У меня огромное чувство ответственности. Просто невероятное. Можешь на нём прыгать, как хочешь. Посылать за мороженым, апельсинами и дамскими романами. Или заставить постирать что-нибудь.

  - Не надо, - поспешно сказала я. - Скажи лучше, как там большой мир. Его с кушетки не очень хорошо видно.

  Аркадий, улыбнувшись, кинул взгляд в сторону окна.

  - Ну, там отличная летняя погода. Небо совсем чистое, и солнце жарит так, что можно выносить стерилизовать банки под пикули. Все дети убежали купаться, потому что играть под таким солнцем решительно ни во что невозможно. А вот в тени кустов и деревьев во дворе довольно свежо. Если найти, что подстелить, то можно было бы сесть вдвоём и держаться за руки. Как тебе такая идея?

  - Мне без опоры сидеть трудно.

  - Ну, с этим мы что-нибудь придумаем.

  Грудь у него, конечно, была горячущая и почти обжигала сквозь майку; он пах каким-то популярным мужским ароматом, и ему шло. Когда он спускался со мной на руках по скрипучей от времени лестнице, меня охватила паника, и я прижалась к нему теснее. Кажется, нам обоим понравилось.

  Убедившись, что моя загипсованная нога полностью лежит на вынесенном тётей Ядранкой одеяле, Аркадий уселся рядом так, чтобы удобно было держать меня в объятьях. (Звучит настолько восхитительно, что слово "объятья" я повторила про себя несколько раз). От яркого света слезились глаза, я опустила веки и прислонилась щекой к груди Аркаши.

  - Так всё странно. Я думаю и думаю, может быть, ты просто не заметил. А потом заметишь и побежишь за Иванкой.

  - Что замечу?

  - Что у меня ноги короткие.

  - Это вообще не проблема. У меня вон какие длиннющие: за тебя и за меня.

  - А ещё я очень обычная.

  - А я ещё обычней. У меня ни одной особой приметы и биография прескучнейшая.

  - Как ты меня вообще заметил...

  - Я плыл, плыл и увидел на камне русалочку, бледненькую, беленькую. Летом здесь не бывает таких белых девушек. Я удивился и подплыл поглядеть. Поглядел и влюбился.

  Из окон тёти Ядранки тянуло мармеладом. На этот раз она варила апельсиновый. Он ей удавался так замечательно, что я думала выпросить пару банок с собой.

  - Значит, получается, в меня можно влюбиться?

  - В тебя можно так влюбиться, что я через две недели увольняюсь и еду с тобой в Москву, следить, чтобы твоя короткая нога заживала как надо. Я буду спать у тебя на полу в спальнике и вскакивать по первому зову, бряцая рыцарскими доспехами. Рыцарские доспехи - единственная, кстати, моя особая примета. Но обычно мне удаётся её скрывать от посторонних глаз. Тебя я просто заранее предупреждаю, чтобы ты сильно не удивлялась. Когда я влюбляюсь, они начинают вылезать.