Моринг

Пролог. Эйлин Лавджой. 

Я никогда не любила праздники. Мама говорит, это потому что я слишком много думаю. Папа говорит, это потому что я в него. А я думаю, это потому что на праздниках всегда много людей, а люди всегда находят, кого обсудить.
Обычно обсуждают меня.
— Смотри, это дочка Верховницы Воздуха и того самого ведьмака Воды.
— Та самая?
— Да-да, которая ничего не умеет.
— Ничего совсем?
— Абсолютно. Пустышка.
Я слышу это всегда. Даже когда они шепчут. Даже когда закрывают рты ладонями. Слова всё равно просачиваются, как вода сквозь пальцы, только пальцы у меня не папины, я воду не чувствую.
Сегодня я сидела на большом валуне у восточного берега. Отсюда озеро видно целиком, а меня почти не видно. Камень нагрелся за день, и мне было тепло, хотя внутри у меня всегда немного холодно. Наверное, это единственное, что отличает меня от других — я никогда не потею, даже в самый жаркий день. Но кто ж обращает внимание на такие мелочи.
Внизу, у пристани, гремел праздник. Я видела маму — она парила над самой водой, и её серебристые волосы струились по ветру, который она же и создавала. Вокруг неё кружились лепестки роз, красные, белые, розовые. Люди внизу хлопали и кричали «браво!». Мама улыбалась той самой улыбкой, какой улыбаются Верховные — красиво, но будто не совсем по-настоящему.
Папа стоял на пирсе. Он поднял руки, и вода в озере вздрогнула. Сначала просто пошли круги, а потом из глубины поднялись тонкие прозрачные струи. Они закручивались в спирали, переплетались, становились то птицами, то рыбами, то просто причудливыми узорами. Вода слушалась его, как послушная собака. Вода его любила.
Я смотрела на это и чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжёлое. Не злость, нет. Злость — это горячее. А это было холодное, как снег, который идёт высоко в горах, там, где никто не живёт.
— Эй, Эйлин!
Я вздрогнула и замерла.
Внизу, под моим валуном, стояли трое. Ара, конечно. И двое мальчишек из её стаи. Рыжая Ара, дочка Верховной Огня, в зелёном платье, с глазами, которые всегда смеются, когда кому-то плохо.
— Ты чего там застыла, как сосулька? — крикнула она. — Иди к нам! Или боишься, что кто-то попросит тебя показать фокус?
Мальчишки засмеялись. Звонко, противно, как умеют только дети, которые знают, что им ничего не будет.
— У неё же нет фокусов! — выкрикнул один, кажется, Чиро, сын пекаря. — Она вообще никто!
— Пустышка! — подхватил второй. — Эйлин-пустышка!
Я отвернулась. Сжалась в комок. Если не смотреть на них, если сделать вид, что не слышу, может быть, они уйдут. Обычно уходят. Им же нужно, чтобы я реагировала, а я научилась не реагировать.
— Эй, пустышка! — Ара не унималась. — А может, ты вообще не ведьма? Может, тебя подкинули? Ну правда, посмотрите на неё — от мамы-Воздуха ни капли ветра, от папы-Воды ни капли дождя. Может, она просто человек?
— Людей здесь не бывает, — сказал Чиро, но уже не так уверенно.
— А вдруг? — голос Ары стал сладким, как мёд. — Вдруг она ошибка природы?
Они ещё что-то кричали, но я уже не слышала. Я смотрела на озеро.
Оно было огромным. Синим-синим, до самого горизонта, до тех гор, где вечные снега. В нём отражалось небо, мама, танцующая в вышине, папины водяные фигуры, солнце, облака. В нём была вся жизнь, какая только есть в Лачитта-ди-Магоне.
А у меня внутри не было ничего.
Только холод.
Он поднимался откуда-то из самой глубины, из живота, из груди, из горла. Он заполнял меня всю, и мне казалось, что если я не выплюну его, не вытолкну, я просто лопну, рассыплюсь на тысячу ледяных осколков.
Я смотрела на озеро.
Я не шептала заклинаний. Я не махала руками. Я просто смотрела и думала: «Замри. Замри. Замри. Пусть всё замрёт. Пусть всё станет таким же холодным, как я. Пусть хоть раз в жизни я сделаю что-то, что умею».
Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, час.
Потом раздался звук.
Сначала тихий, как будто кто-то сломал тонкую веточку. Потом громче. Потом — оглушительный хруст, который разнёсся над всей долиной и ударился о горы эхом.
Я моргнула.
Озеро... оно менялось. От берега, от того места, где сидела я, во все стороны бежала белая рябь. Но это была не рябь. Это был лёд. Он рос, захватывал воду, пожирал её, превращал в матовое сверкающее зеркало. Он бежал быстрее ветра, быстрее маминых лепестков, быстрее, чем я могу представить. Он пожирал синеву, и через минуту всё озеро — огромное, бескрайнее озеро, которое кормило наш город тысячу лет — стало белым.
Лёд.
Весь.
Целиком.
Тишина упала на праздник, как тяжёлое одеяло. Музыка оборвалась на полуслове. Кто-то вскрикнул и сразу замолк. Фонарики падали в траву, гасли. Ведьмы в небе застыли, забыв махать крыльями, и медленно опускались вниз, как осенние листья.
Я смотрела на свои руки.
От них шёл пар. Холодный пар. Иней покрывал мои пальцы, запястья, рукава платья. Я дышала и видела облачка пара — хотя летом на озере такого не бывает никогда.
— Эйлин...
Я подняла глаза.
Мама стояла в двух шагах от меня. Она не летела — она шла по льду, ступая осторожно, будто боялась провалиться. Но лёд был толстым. Очень толстым. Она смотрела на меня так, как не смотрела никогда. С ужасом. И с восторгом. И ещё с чем-то, чего я не могла понять.
Папа бежал со стороны пирса. Споткнулся, упал на колени прямо на лёд, провёл рукой по его поверхности. Потом поднял на меня глаза. Они были мокрыми.
— Это невозможно, — прошептал он. — Здесь же вода. Тысячи тонн воды. Как...
Мама подошла ближе. Опустилась рядом со мной на корточки. Взяла моё лицо в ладони. Её руки дрожали. Она смотрела в мои глаза долго-долго, и я вдруг испугалась по-настоящему.
— Я не хотела, — прошептала я. — Я просто... я просто смотрела. Я просто думала.
— Что ты думала? — тихо спросила мама.
— Что хочу, чтобы оно стало таким, как я. Холодным.
Мама выдохнула. Обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась. А когда отпустила, в её глазах стояли слёзы. Настоящие, не праздничные.
— Ты не Воздух, Эйлин, — сказала она. — И не Вода. Ты — то, что было между ними. То, чего никто никогда не видел и не чувствовал.
Она погладила меня по щеке. По инею на моей щеке.
— Ты — Холод. Пятая стихия. Её никогда не существовало в нашем мире. А теперь она есть. Теперь есть ты. Ты – самая молодая Верховная ведьма. Верховная ведьма холода!
Я не понимала. Совсем. Я смотрела на белое озеро, на застывших людей, на маму и папу, и чувствовала только одно — внутри меня тихо-тихо кружатся снежинки.
Им там хорошо. Они дома.