Мороз да Марья. Сказка для замёрзших

Глава 2.

Мороз шёл впереди широкими уверенными шагами. Не оборачивался, не проверял, успевает ли она. Он привык быть один, привык ходить, где вздумается.

Марья семенила сзади, спотыкаясь о корни. В Нави корни были толстыми, древними, торчали из земли и норовили ухватить за ногу неосторожных путников. Она запиналась о камни, ругалась вполголоса, думая, что он не слышит. Но он слышал, конечно, и посмеивался про себя.

Рубаха на ней была тёплой, штаны удобными, сапоги не жали, но идти всё равно тяжело. Не по нраву ей, видать, городской девице. Привыкла к мощённым улицам, к дорогам торным. А тут лес дикий, непроходимый почти, тропы нет. Мороз шёл наугад, дороги прямой он не знал, но чутьё подсказывало ему путь.

Девица раздражала его всё больше: отстаёт, время их крадёт. А ещё ему не нравилось то, что он ощущал её как самого себя: её усталость, злость и дикий пронизывающий холод во всём теле. Не собирался Мороз под смертную подстраиваться. Эка невидаль! Сама виновата, сама пусть и отвечает. Дорога будет только труднее. Если сейчас не выдержит, дальше точно не дойдёт.

Но сам Мороз не заметил, как замедлился. Шаги его короче стали, неторопливее. Это не для неё, конечно – для себя, чтобы силы сберечь. Марья, наконец, догнала и зашагала почти вровень. Дышала она тяжело, лицо её было влажным и белым. Она замерзала изнутри. И Мороз отчего-то замерзал вместе с ней.

Долго они молча шли рядом. Мороз глядел вперёд, высматривая путь меж деревьев, Марья – под ноги, боясь споткнуться снова. Знал Мороз, что девки болтливы и долго без разговоров обойтись не могут.

– Ты такой белый… Даже не знаю, почему я тебя сначала приняла за живого, – Марья подтвердила его опасения.

– Я Мороз, – фыркнул он, не желая ввязываться в беседу. – Должен быть пурпурным?

Марья, казалось, даже не обиделась или не заметила его настроения:

– Просто странно. Будто тебя выбелили. Или вылепили из снега.

– Почти угадала. Сотворили из холода. Пересобрали, если быть точнее.

– Правда? Кто?

Мороз молчал, не желая рассказывать то, чего сам не помнил толком. Кто его создал, как стал Морозом? Было это так давно, что память стёрлась, осталось только ощущение: холод вошёл внутрь, заполнил до краёв, превратил в то, что есть.

– Не помню, – отрезал он и всем своим видом показал, что не хочет продолжать разговор.

А вспомнить хотелось. Очень хотелось. Почти все хранители Лесограя когда-то были живыми людьми, и смерть их не была спокойной. Кто утоп, кто в огне сгорел, кто замёрз насмерть. И выбраны они были стеречь силы Равновесия по своей воле иль не по своей – кто ж теперь разберёт.

– У всех в Нави своя история есть, Марья, – сказал честно. – И живым её не надобно знать.

– Обычным живым, может, и не надобно, – покачала головой. – Да вот только много ли живых зиму ломали? Много ли живых стужу твою забирали?

Усмехнулся Мороз безрадостно, откинул назад белоснежные волосы:

– Считаешь себя особенной, смертная? Иль мечтаешь здесь, в Нави, обосноваться?

– А если и желаю? То что?

Марья спросила это настолько серьёзно, что Мороз аж остановился. Она шла себе спокойно дальше, а он несколько мгновений стоял как вкопанный.

– Ты разума лишилась, девка? Ты что говоришь такое?! – Мороз догнал её несколькими шагами.

– А чего? – размышляла Марья. – Здесь меня ни батюшка, ни жених мой Демьян не отыщут. Замуж насильно никто не потащит. Фату на голову не наденут. Мужа нелюбого кормить не принудят. Живи себе на свободе да радуйся.

Мороз хмыкнул и уставился на эту юродивую. Смертные боялись Нави, бежали отсюда сверкая пятками. Даже грань переступать не решались, чтобы не наткнуться на нечисть. Детей ею пугали, да и взрослые пугались не меньше. А эта… Жить здесь удумала. Свободу ей подавай. Ты смотри!

– Что ж… – задумчиво проговорил Мороз и почесал подбородок. – Выбирай тогда. Вот туда, – указал пальцем путь, – к русалкам-мертвянкам дорога. Можешь утопиться. Они тебя за свою примут. Туда… – теперь уже в другую сторону, – к лешему ступай. Он тебя кругами водить станет, пока замертво не упадёшь. Мавкою его сделаешься. А там, в самой чаще, болотник обитает. В тине его увязнешь, кикиморой при нём останешься. Как тебе такая свобода, смертная?

Марья помолчала немного, но шаг не замедлила, лишь скрестила руки на груди и глубоко вздохнула.

– Пугаешь меня, Мороз… Да вот только трусость неведома мне. Девки радеградские, знаешь, как живут? С колыбели нам мужей выбирают. Прислуживать им учат. Смиренными быть да покорными – вот наш долг. Слово скажешь – за косы оттаскают иль в бане тёмной на ночь запрут. А если провинишься, розгами воспитают. Тебя били когда-нибудь розгами, Мороз? Думаешь, это лучше твоей трещины?

Посмотрел на неё Мороз и увидел на белой щеке слезу, которую вытерла быстро рукавицей. Не знал он, что за жизнь в Радеграде, чего уж врать. Но не зря, видать, нечисть так людей ненавидит. И не зря девки толпами в озеро бросаются. Видать, и вправду мертвянки счастливее таких, как Марья.

– А что же батюшка твой? Мама? Неужели дочь родную не жалеют?

– Жалеют? – Марья рассмеялась и снова поскользнулась на камне, Мороз поймал её за локоть и сразу же отпустил, хотя подумал, что было бы удобнее не убирать руку, чтобы лицом в землю не угодила. – Матушка моя такая же, как и все мы. Никто не спрашивал её, когда под венец вёл. А отец… Он богатый знатный купец, да только нет сыновей у него, так что выдать меня удачно замуж – единственное, что сохранит уважение люда к нему. Продал он меня, как ткани свои дорогие на рынке.

– И что же будет, коль отыщет?

– Я попрошу тебя заморозить меня, чтобы этого не узнать, – улыбнулась Марья, будто шутка это была, да вот только Мороз не поверил улыбке этой. – А ты, получается, тоже живым был? Замёрз, что ли?

– Нет во мне воспоминаний этих, не нужны они. Было это очень давно. Да и не нравится никому смерть свою в памяти держать. Зачем?

Марья посмотрела на него с удивлением и плотнее запахнула кафтан на груди: