Морская волчица 1

ПРОЛОГ. ШТОРМ

Я помнил тот день до мельчайших деталей. Запах соли и смолы, крики чаек над портом, шершавые доски причала под босыми ногами. Мой хвост — ещё короткий, пушистый — жил своей жизнью, подрагивая от возбуждения. Отец уходил в море, и я стоял на причале, сжимая в кулаке подвеску из китовой кости. Крошечный кораблик с парусом из рыбьей кожи. Он сам вырезал её и повесил мне на шею.

— На удачу, — сказал он.

Я верил в удачу. Мне было шесть лет.

Отец — высокий, загорелый, с выгоревшими на солнце волосами — поднял меня на руки. От него пахло ветром и солью, и этот запах я запомнил на всю жизнь.

— Я вернусь, сынок. Море любит меня.

Его голос был спокойным, но я чувствовал, как напряжены его плечи. Мать стояла в дверях нашего дома, и её серебристо-лазурная шерсть топорщилась от тревоги. Она ничего не говорила. Зверочеловек-волчица, жрица Дрейкхаундов — она знала то, чего не знали люди. Она чувствовала шторм задолго до того, как первые облака появлялись на горизонте.

Я не понимал этого тогда. Для меня отец был легендой. Морепокоритель. Человек, который мог договориться с любой волной.

— Привези мне ракушку! — крикнул я, когда он поставил меня на причал и поднялся на борт.

Он засмеялся и помахал рукой. Последнее, что я видел — его ладонь, поднятую в прощальном жесте. Корабль отошёл от причала, паруса наполнились ветром, и я побежал по берегу, пока не споткнулся и не упал в песок.

Шторм пришёл ночью.

Я проснулся от воя ветра. Мать стояла у окна, её глаза светились бирюзовым в темноте.

— Мама? — позвал я, но она не ответила.

Она смотрела на море, и её уши были прижаты к голове. Я никогда не видел её такой. Моя мать, самая сильная женщина в посёлке, выглядела испуганной. Я выбежал на берег в одной рубашке, и ветер едва не сбил меня с ног.

Волны были выше нашей хижины. Выше мачт рыбацких лодок. Выше всего, что я когда-либо видел. Молнии рвали небо на куски, и в их свете я видел пустоту там, где должен был быть корабль отца. Рыбаки на берегу кричали, женщины тянули мужей от воды, кто-то разжигал костры — бесполезный маяк в этом аду. Мать догнала меня и схватила за плечи. Её когти едва не проткнули рубашку, но я не чувствовал боли. Я смотрел на море.

Три дня спустя я стоял на скале над морем, сжимая подвеску до побелевших костяшек. Море было спокойным. Оно всегда становилось спокойным после шторма, будто ничего не случилось. Будто отец не исчез в этой серой бесконечности. Мать звала меня домой, но я не двигался. Я не мог. Я знал: если я уйду сейчас, то предам его.

Мой хвост, ещё детский и пушистый, неподвижно лежал на камне. Я сказал вслух — голосом, который срывался на волчий рык, хотя я ещё не умел выть по-настоящему:

— Я найду тебя. Клянусь.

Море молчало в ответ. И это молчание было тяжелее любого шторма.