Московиты. Книга первая

Глава одиннадцатая. Об осколке великой эпохи

Витовт, сын Кейстута, наивный романтик и профессиональный изменник. Наверное, это был самый противоречивый властитель своего времени, его политика у одних вызывает истовое восхищение, у других — столь же искреннее презрение. Он действительно дал множество поводов и для того, и для другого. Фраза «его жизнь — готовый сюжет для романа» была замылена и истрепана еще до моего рождения, но Витовт или Витаутас, как это имя произносят литовцы, и впрямь максимально облегчил работу популяризаторам своей биографии. Не вызывает сомнения в ней только одно — это был истинно великий воин.

Витовт Литовский на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде

Как я уже говорил, если у прочих героев нашей повести главные события в жизни еще только начинаются, то этот персонаж, признаюсь сразу, появится в моем рассказе только для того, чтобы тут же исчезнуть. Тем не менее, без него никак не обойтись — слишком велика фигура, чересчур много он сделал. Он, ни больше, ни меньше, был одним из главных творцов того мира, в декорациях которого всем остальным предстояло разыграть нашу печальную пьесу.

Мы, естественно, можем лишь предполагать, что делал дедушка нашего Васеньки, великий князь литовский Витовт Кейстутьевич в то время, когда по Руси пошел гулять «мор велик», и соперники отложили свои династические распри до лучших времен. Вряд ли он подводил итоги жизни. Умирать этот железный старец наверняка не собирался, незавершенных, как сейчас бы сказали, проектов у него было — непочатый край. Скорее уж наоборот, если он чего и боялся, то — не успеть, не закончить начатое. Но вот вспоминать — наверняка вспоминал. Когда тебе к восьмидесяти, ты все чаще начинаешь оглядываться назад и оценивать пройденный путь.

Он был стар даже для нас сегодняшних, а по меркам того мира — так вообще дожил до мафусаиловых лет. Витовт пережил не только свое поколение, но и следующее за ним. Потихоньку из этого мира в лучший переселялись уже дети его ровесников — людской век был тогда недолог. Седой старик Юрий Звенигородский, поднимающий ныне мятеж, был для него юнцом сопливым — когда этот Юрка пачкал пеленки, Витовт был уже ветераном многих битв. Ту же Куликовскую битву в те годы уже и не всякий старик мог припомнить, а ведь там бились его двоюродные братья, да и сам он в те годы был матерым 30-летним мужиком. Боязно и вспомнить, сколько лет прошло.

Его эпоха ушла, и люди той эпохи ушли — срок вышел. Все герои буйных лет его молодости лежат в земле. Червей кормят и Тамерлан хромой, и Михаил Тверской, и отчаянный темник Мамай, и Дмитрий Московский, который остался в памяти Донским, и пришедший из снежной Сибири Тоштамыш, и Олег Рязанский, и хитрый Едигей – все там. Один он зажился.

Он, да извечный друг-враг, братец двоюродный Ягайло. Сидят два старых пенька, один в Польше, другой в Литве, и все не успокоятся, старый спор не разрешат, древний узелок не развяжут.

А завязался тот узелок и впрямь давненько, почти полвека минуло, как умер великий литовский князь Ольгерд и встал вопрос — кому теперь править Литвой. Господи, где ж теперь эти два молодых парня, кузены-одногодки, лучшие друзья с малых лет — Витовт и Ягайло? Да ладно, что там сокрушаться — куда делись? Ответ известен. Жизнь пережевала.

И имен-то тех парней уже не осталось, потеряли оба родительские прозвища в своей буйной жизни, сменяли их на другие, а те на третьи в своих многочисленных интригах, да переходах из одной веры в другую. Он, Витовт, сначала Вигандом стал, когда первый раз католичество принял и священных ужей на Христа распятого сменял. Потом в Александра перекрестился, когда православным был, затем обратно в латинскую веру ушел, но имя уже менять не стал — сколько можно. Да и Ягайло не Ягайло давно. Сначала из Ягайлы Яковом православным выкрестился, а нынче вон — Владислав II, король польский.

Великий князь Кейстут. Гравюра А. Пеньковского, 1838 г.

Но это все потом было, а когда узелок завязывался… Тогда старый Кейстут уважил волю брата Ольгерда, как уважал всегда. Слушался его при жизни, не изменил этому обычаю и после смерти. Литовцы придерживались русской системы наследования — по старшему в роду. Несмотря на то, что старшим после смерти брата оставался именно Кейстут, и по всем законам великокняжеский стол отходил ему — старый защитник Литвы не пошел наперекор воле брата, и признал над собой власть ольгердова любимца, старшего сына от второго брака, Ягайлу. Сводные братья Ягайлы — и те на дыбы встали, что поперек всех обычаев Ольгерд власть передал. Обиженный властитель Полоцка, Вигунд, четвертый ольгердов сын, так в открытую наперекор пошел, не захотел уступать старшинства младшему брату. Но никто его в том мятеже не поддержал, даже родные братья, вот и пришлось ему, лишившись своей волости, бежать из Литвы.

Все тогда смолчали, что уж о нем, Витовте, говорить. Ягайло был ему лучшим другом — хоть и не родной, двоюродный брат, да одногодок, росли вместе…

Но вскоре, похоже, все о том молчании пожалели. Несмотря на то, что именно поддержка Кейстута, с его безграничным авторитетом в Литве и Жмуди, помогла Ягайле в борьбе с братьями и дала возможность утвердиться на великокняжеском столе, в благодарностях тот не рассыпался. Скорее наоборот — популярность «литовского заступника» Кейстута стала тревожить молодого князя, и он заключил тайный договор против дяди с Тевтонским орденом. Вот только взять матерого волка было не так просто — Кейстут об измене прознал, внезапно напал на Вильно, захватил Ягайлу и сам занял великокняжеский стол. И не кто иной, как Витовт, тогда упросил отца помиловать лучшего друга. Ягайлу не только оставили в живых, но и вернули отцовские родовые земли: Крево и Витебск. Вскоре, однако, оклемавшийся Ягайло теперь уже в открытую поднялся против дяди. Для Кейстута, всю свою жизнь положившего на защиту Литвы, не было ничего страшнее гражданской войны, ситуации, когда одни литовцы убивали других.