Московские

Зараза

- Нет, нет, нет, экх-​​экх, нет-​​нет! - сквозь кашель заговаривал Желябьев врача отказаться от поездки в больницу.

- Но у вас нет права здесь оставаться. Вы больны, смертельно больны!

- Не может быть, - кашлем ответил Желябьев.

- Сатурация девяносто один! Вы скоро задохнетесь.

Врач вперлась взглядом в мужчину: худой, заросший, нечесаный, в очках и с растянутой майкой, пациент страдальчески смотрел увядающим взором, полным мольб. Он сидел, покачиваясь, на диване, с напряжением сжимая бока. На экране компьютера что-​​то мигало и показывалось, но никому в этой квартире уже нет до этого дела.

- Дайте мне поспать, антибиотиком уколите, пропишите лекарства. Курьер всё принесет. Наверняка подхватил грипп, всё нормально.

- У вас коронавирус, какой ещё грипп.

- Нет, не может быть! - завопил Желябьев и тут же залился в хрипе. - Я не выхожу на улицу с две тысячи девятнадцатого.

Врач покосилась на пациента: «Дурак, что ли?»

- У меня всё здесь налажено, а если я уеду, то кто будет поливать цветы? Кто проследит за гидропоникой? Кто будет выполнять работу? Умоляю, дайте мне остаться дома.

- Так зачем же вы вызвали неотложку? - крикнул из коридора медбрат. - Валя, пиши отказняк, пусть сам разбирается!

- Да ты что, он умрет. Он уже сейчас умирает! Позови Алёшу, пожалуйста.

Медбрат чертыхнулся и вышел из квартиры.

- Какая глупость творится, для чего устроен ваш протест? - спросила врач. Она устала, бесконечно устала, подозрительно смертельно устала, и словно квартира тоже смертельно устала, своим воздухом умерщвляя её саму; а ещё ничего не начиналось, ни одна бумажка ещё не заполнена и пациент всё так же сидит на диване, явно страдая и не желая выходить из квартиры. - К чему так привязались вы?

- Оглянитесь, - кашлянул Желябьев. - Пройдитесь, разрешаю.

Врач в недовольстве хлопнула руками по бедрам. Но время шло, медбрат Сабир так и не привел водителя Алёшу, Желябьев покашливал и, кажется, подмерзал, несмотря на солнечный май. Невольно изучая окружающую обстановку, врач по имени Валентина в квартирном бардаке какой-​​то свой, по-​​дьявольски округлый и утонченный, упорядоченный лад.

Из комнаты в комнату располагались прозрачные трубы, внутри которых плавали золотые рыбки. Книжный шкаф заполнен литературой до отказа, ещё чуть-​​чуть, и дверцы лопнут от натуги, а полки под тяжестью сложатся пополам. Мигали вереницы гирлянд, пуская на поверхности яркий свет солнечного золота, холодного серебра и глубокого сапфира. Стеллажи с гидропоникой исправно пузырились, зелень блестела и будто горела жаждой жизни, пресыщалась этой жизнью, и врачу на миг показалось, как эти растения страстно тянутся к пациенту. Всё пристроилось и находилось в таком порядке, чтобы хозяин квартиры ни в чем не нуждался.

- Вот ведь незадача, - заговорил пациент. - Не повезло-​​то как. Почему я не додумался, что курьер может принести заразу?

- А вы правда узник своей квартиры, - заключила врач.

- Почему узник?.. - удивился пациент. Со стороны могло показаться, что он слегка возбудился и от этого выглядел поздоровее, собраннее. - Когда началась пандемия, я сильно испугался, следовал всем правилам, всё как надо делал. У меня работа дистанционная, можно не выходить. Потом привык, обставил всё как надо, вот видите, у меня свои овощи, свой чистый воздух и панели на балконе немного энергии копят.

- Пузырь. И вы в нём умираете.

Врач ещё раз окинула взглядом комнату и коридор. Да, это действительно так - мир, созданный для человека, без которого он умрёт, высохнет, дезинтегрируется; рыбки останутся без корма и медленно съедят все водоросли, а после умрут, вода в стеллажах испарится, и насосы прекратят работу, корни растений останутся без питания, растрескаются, отомрут, а вместе с ними пышные зелёные листья; гирлянды погаснут от выгибания ламп, и некому будет их заменить.

Но этот тонкий, но очень стойкий запах, витающий, тлеющий, сигнализирующий, с ним ничто не спутаешь, и он присутствует здесь, и он сгущается вокруг пациента, и меркнет от него и свет, и цвет, вспышка гирляндного серебра становится холоднее и фальшивее…

- Но мне всё нравится. Абсолютно всё, - возразил пациент.

- Страшно мне на улицу, - продолжил Желябьев после краткой паузы. - Люди, толпы, прохожие, незнакомцы, дети, большие собаки, маленькие собаки, бомжи, видеокамеры, ненужные разговоры, безличное пространство. Сейчас время неспокойное.

- Это сознательное затворничество. Вы три года жизни потеряли зря.

Разозлившийся Желябьев хотел было возразить, но тотчас гирлянды вспыхнули так ярко, что полностью поглотили его сознание. Тьма покрыла видимое, затихли звуки, пропал диван - тело полетело вниз, в бездну, и откуда-​​то со стороны появился тонкий писк.

Очнулся Желябьев уже в машине, ко рту что-​​то плотно приложили; дышалось легче, чище, но в глазах всё равно мутились силуэты. Зрение вернулось через пару минут, он повернул на бок голову, увидел сквозь окно московские улицы - зелёные, ровные и полные людей, и всё казалось прежним за исключением гигантских латинских букв при параде, встроенных невпопад в фасады зданий и рекламные щиты.

- А кого зовут-​​то? - спросил Желябьев, и кто-​​то настойчиво повернул его голову от окна.

- Му-​​му-бу, бу-​​бу-му, - врач сказала фельдшеру. Её лицо было напряжено настолько, что замечалось сквозь повязку. Краем глаза он посмотрел в окно, украдкой поглядывая на проезжую часть.

- Живые люди стоят на светофоре, экх-​​экх, деревья в листьях, - зачем-​​то описывал Желябьев увиденное.

И снова врачи забубнили, поправляя маску на его лице, а машина съехала с проезжей части во внутренний двор, Желябьев, три года не выходивший на улицу, три года не общавшийся вживую, три года не гулявший и безучастно относившийся ко всему, сквозь недолгое путешествие в комфортном металлическом пузыре на колесах заметил последнюю перемену в своей жизни - за окном закрывались большие, металлические, по-​​казенному выполненные ворота