Московские будни, или Город, которого нет

Московские будни, или Город, которого нет

Venus, или Верочка живет одним днем

Бог помогает тому, кто помогает себе сам
Приписывается Библии

Вера перевернулась на другой бок, окутанная уют- ным теплом мягкой постели. Правой рукой она нащу- пала под подушкой приятное прохладное место, и в этот же момент вдруг в сонную негу мягко впорх- нули поющие о прелестях ранней морозной весны птицы. Еще одурманенной сном Вере почудилось, буд- то бы две эти птички — она отчего-то решила, что их обязательно должно быть две — своими голосами на еще нетронутой канве этого утра шелковыми нитя- ми вышили розовый тюльпан. Вера медленно открыла еще сонные веки — тюльпанная дрема вмиг улетучи- лась — и с удивлением обнаружила, что проснулась раньше будильника (электронные маленькие часы, стоящие на телевизоре, показывали без десяти семь). За окном было темно, но из открытой форточки уже доносилась нежно-утренняя песнь весенних птиц. Они весело щебетали, будто пытаясь ей что-то поведать, и она несколько осипшим голосом с улыбкой произ- несла: «С добрым утром, щебеталочки! С добрым утром, весна! С добрым утром, Бог!» Вера лениво потя- нулась, издав сладкий звук, и резко отбросила одеяло.

Несмотря на весеннее настроение, просочившийся сквозь открытую на всю ночь форточку мороз был февральским. Вера быстро встала и, подгоняемая сту- жей, которая успела окутать ее ноги, трусцой поспе- шила в ванную.

Освободившись от ненужной порции воды в теле, приняв почти горячий душ и умывшись, нащебетав се- бе целый ворох комплиментов, Вера серьезно посмот- рела на своего двойника. Слава Богу, ни одна морщин- ка за ночь не набралась дерзости отметиться на Вери- ном лице, наоборот, кожа ее, казалось, с годами лишь румянилась да наливалась, а вот корни, с упреком от- метила она, отросли — нехорошо, будто задавшись це- лью рассказать всему миру, что золотистые кудряш- ки — fake (ох, и привязалось же к ней это словцо). Вера тут же встрепенулась и, открыв зеркальную дверцу компактного подвесного шкафчика, суетными нелов- кими движениями принялась по одной доставать со второй полки крупные красные бигуди на липучках, хаотично кидая их в раковину. Намотав волосы на кольца, так что можно было подумать, будто у Веры не одна голова, а несколько, она, завязав плотный бледно-розовый махровый халат, нежно оттеняющий ее светлую несколько пигментированную кожу, чуть прикрыла форточку в большой комнате — несмотря на стужу, не хотелось лишать себя удовольствия насла- ждаться птичьей симфонией– и открыла дверь на кух- ню.

Первые предвестники солнца, которое, как уже можно было с уверенностью сказать, обещало сиять сегодня весь день, — не лучи даже, а лишь намекаю- щие блики — несколько оживили причудливое убран- ство кухни. Вдоль левой стены по центру красовался знатный массивный, почерневший от времени дубо- вый стол, почти весь — за исключением разве что маленькой четвертиночки — заставленный различными предметами: здесь были и открытая коробка геркуле- са, и жестяная банка с чаем, и настольная лампа, и ста- кан венецианского стекла, и ее любимая чашка с блюдцем; здесь же лежали пастила «Шарлиз» (ассор- ти), вафельный торт «Причуда» (с фундуком) и батон белого хлеба. А рядом холодильник с миллионом маг- нитиков и такой же дубовый почерневший стул, будто младший брат подле старшего. И опять книги: в пол- ках на стене, на стиральной машине, стоящей в кухне, на том же столе... Все здесь было как раньше, как тридцать пять лет назад, когда Верочка, тогда еще зна- чительно стройней, с густыми русыми волосами, вся сияющая от того, что развод родителей обернулся неожиданной удачей и в подарок на двадцатипятиле- тие она получила собственную квартиру, такой же об- ворожительной птахой распахивала дверь.

Вера нагрела чайник, достала из холодильника рассыпчатый творог «Домик в деревне» (5,5%) и, за- варив чай, принялась завтракать. Птицы, своим пе- нием по-прежнему в ее ассоциативном мышлении вышивавшие лентами узор, вдохновляли ее на аван- тюрные планы: весна, Довиль, леденящий, но вместе с тем такой сладкий бриз, Шанель — о! Шанель, ши- рокая береговая линия, карамельный песок, разно- цветные зонтики, конфеты «Комильфо», птичий треп, крутые обрывы Монако, принцесса Грейс. Да, она не бывала еще в тех краях, но обязательно поедет, ибо чувствовала всем сердцем, что ей просто надо ту- да поехать, да и сошедшие будто с картинки какие-то слишком правильные швейцарско-австрийские красо- ты стали будто утомлять глаз, хотя, конечно, свою Юнгфрау она ни на что не променяет. Юнгфрау — она была поистине ее, она ни с чем не спутает ее си- луэт, она узнала ее даже на выцветшем плакате в коридоре душной летней Каширки. По тому коридору, будто по Тверской, сновали люди, а плакат висел одинокий, сникший, совершенно никому здесь не нужный. Но, завидев Веру, он сбросил с себя боль- ничную пыль да подмигнул ей, будто подбодрил ее. И тогда она тут же поняла, что увидит Юнгфрау вновь, и, забравшись на горную тропку следующим летом, без всяких сомнений, поцелует землю.

Но она засиделась — надо одеваться, а то все про- щелкает. Да, точно, как же она забыла, у нее еще Чехия на носу, замки, кнедлики, пиво — хотя она, конечно, его сроду не пила, но отчего-то кружка с вытекающей пивной пеной вызывала у нее чувство спокойной ра- дости, значит, все хорошо, если пенка еще вытекает. Напевая под нос мотив песни «Где ты, птичка?», Вера помыла посуду и прошла в большую комнату.

В то время, когда москвичи европеизировали свои хрущевские малогабаритки, срывали ковры со стен, ненужным хламом сжигали стенки (а вместе с ними и многотомные собрания сочинений — на что они те- перь?), отлепляли проржавелые гармошки, меняли ок- на, в то время, когда каждый солидный москвич уже успел закупиться «плазмой» (и не одной!) да провести интернет, эта комната в девятиэтажке на Щелковской так и не изменила своему советскому облику: два ди- вана (один, на котором некогда спал сын Веры, ныне заставленный красочными книгами по искусству с глянцевыми страницами да бархатными пакетиками и синими коробочками Swarovski, с ковром на стене позади, и второй диван — ее), из темного дерева стен- ка, сплошь заставленная книгами да фотографиями, напротив стенки — шкаф, а между ними ученический стол со стулом; возле окна — стол с телевизором и ки- пой тетрадей да красное кресло. Вера до сих пор пом- нила, как хаотично выбирала мебель для своей новой квартиры, не думая и не гадая, что настанут времена и выбор мебели можно будет подчинить дизайнерской идее. Впрочем, она вовсе и не хотела ничего менять, лучше уж так, нежели то, каким манером отделала идентичную квартиру этажом ниже ее вторая бывшая невестка: этот «Версаль в хрущевке» отдавал, к Фрейду не ходи, комплексами да отсутствием всякого вкуса.