Московский зверь

Глава 8: Маски и Крепости

Алексей Макаров

Боль. Она пылала раскаленным железом в боку, где когти того подонка из стаи Марка разорвали кожу и мышцы, едва не доставая до кости. Каждый вдох был ножом, каждый поворот руля – пыткой. Зверь рвался наружу, требуя мести, требуя крови, требуя… выпустить пар на разбитом асфальте под колесами этого чертового «Кайена», мчавшего нас сквозь ночную Москву, похожую на раскаленную угольную яму после адской стычки. Но рядом сидела она. Анна. Ее тихое, прерывистое дыхание, смешанное с запахом страха, дождя и чего-то неуловимо теплого – ванили? старой бумаги? – действовало как ледяной компресс на мой бешеный пульс. Неуместный. Опасный. Яростно нежеланный, этот странный успокаивающий эффект.

Я стиснул руль так, что кожаный чехол застонал под пальцами. Костяшки побелели. Еще одно напоминание о человеческой оболочке, этой тесной, неудобной клетке, которую я вынужден носить. Особенно сейчас. Особенно для этого. Ультиматум Совета висел над моей шеей холодной петлей. Два дня. Две недели до полнолуния, сократились до сорока восьми часов… чтобы решить судьбу этой хрупкой женщины, чье единственное преступление – увидеть мою тень. Мою слабость. И судьбу моей стаи. Выбор между ножом в ее сердце и ножом в спину от «Чистильщиков» для всех, кого я обязан защищать. Циничная ловушка Марка. Идиотская надежда, что я сломаюсь.

— Куда… мы едем? — Ее голос, тихий и хриплый от напряжения, разрезал гул двигателя. Она не смотрела на меня. Глаза, большие и темные, как бездонные колодцы ночи, прилипли к промокшему стеклу, к мелькающим огням спальных районов, сменяющимся мрачной громадой промзон. В ее тоне – не просто вопрос, а попытка ухватиться за нить реальности, за что-то осязаемое в этом кошмаре.

— Туда, где тебя не достанут шакалы Марка. Пока что. — Мой ответ прозвучал резче, грубее, чем я намеревался. Рычащий подтекст не скрыть. Я видел, как она вздрогнула, мелко, как пойманная птица. Ее пальцы вцепились в край мятого бежевого пальто. Этот запах тепла и бумажной пыли снова ударил в ноздри. Раздражающе человеческий. Раздражающе… живой. Слишком живой для того, что ждет ее по воле Совета. По моей вине. Я резко прибавил газу, заставляя мощный внедорожник рычать, выписывая лихие виражи между фур и ночных такси. Пусть адреналин заглушит боль. Пусть скорость унесет мысли.

Через полчаса мы свернули с шумной трассы на тихую, утопленную в зелени аллею где-то за Рублевкой. Высокие, как стражники, ели по бокам, идеальный асфальт, отсутствие уличных фонарей – только фары, режущие тьму. Чувство отчужденности нарастало. Анна выпрямилась, ее темные глаза широко раскрылись, когда из мрака выплыли массивные кованые ворота с хитроумным электронным замком. Камеры на высоких столбах невидимо скользнули по нам холодным взглядом. Моя крепость. Моя клетка.

Ворота бесшумно разъехались. «Кайен» плавно въехал на территорию. Даже в полумраке ночи особняк поражал масштабом и холодной, бездушной роскошью. Современный хай-тек, много стекла и стали, подчеркнутые точечной подсветкой. Гигантские панорамные окна отражали черноту сада и бледный лик луны, поднимавшейся над кронами вековых сосен. Ничего лишнего. Ничего теплого. Точный расчет, демонстрация силы и денег – моя человеческая маска, отутюженная и безупречная. Идеальный контраст с кровавой грязью, въевшейся под ногти моей истинной сущности, с болью, сводившей челюсти, с диким зверем, бьющимся в клетке ребер.

Я заглушил двигатель. Тишина обрушилась, давящая, звенящая. Боль в боку снова заныла с удвоенной силой. Я закрыл глаза на мгновение, собирая остатки контроля. Потом резко распахнул дверь, ступил на влажный от ночной росы камень подъездной площадки. Холодный воздух ударил в лицо, неся запах хвои и влажной земли. Освежил. Немного. Я обошел машину, мои тяжелые ботинки гулко отдавались в тишине, и распахнул пассажирскую дверь.

Анна сидела, не двигаясь, глядя на освещенный парадный вход моей обители. Ее лицо в отражении стекол казалось бледным призраком, глаза – огромными, полными немого вопроса и подавленного страха. Она видела не просто дом. Она видела неприступную крепость, владение человека, который только что разрывал врагов когтями в темном переулке. Контраст должен был ошеломлять.

— Выходи, — сказал я, и голос сорвался на хрип. Не терпящий возражений приказ. Альфы. Она медленно повернула голову, ее взгляд скользнул по моему лицу, по шраму над бровью, который сейчас, наверное, выделялся белой полосой на смуглой коже, по сжатым губам, по следам копоти и, возможно, запекшейся крови на воротнике рубашки под расстегнутой кожаной курткой. Ее пальцы снова вцепились в пальто.

— Это… твой дом? — Шепот. Полный непонимания.

— Один из них, — отрезал я, отводя взгляд. Не выдержал бы ее пристального изучения сейчас. Не выдержал бы чистоты этого взгляда, сталкивающейся с грязью моей реальности. — Сюда не доберутся. Не должны… — Пока не придет мой час исполнить приговор. Горькая мысль обожгла изнутри. —Иди. — Я сделал шаг назад, давая ей пространство, но мое тело оставалось напряженной пружиной, сканируя тени сада, шелест листвы, далекий лай собаки. Опасность была везде. Особенно – внутри этих стен. Особенно – во мне.

Она медленно выскользнула из машины, ее движения были скованными, усталыми. Ее тонкая фигура в светлом пальто казалась особенно хрупкой и нелепой на фоне монолита стали, стекла и камня. Луна серебрила ее темно-русые волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Она стояла, слегка пошатываясь, обнимая себя руками, глядя на особняк, потом на меня. В ее взгляде читалось не только потрясение от масштаба, но и глубокая растерянность. Кто я? Бандит? Бизнесмен? Монстр? Спаситель? Палач? Все ответы были верны. И все – ужасны.

Я двинулся к массивной стеклянной двери, чувствуя, как она нерешительно следует за мной, отставая на пару шагов. Ее легкие шаги почти не слышны на камне. Как у мыши. Беззащитной мыши в логове волка. Умница хотя бы не в тонких балетках. Январь не жаловал хорошей погодой. Сырость дождей и полное отсутствие снега. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая холл – просторный, выхолощенный, с мраморным полом, холодным светом встроенных потолочных светильников и минималистичной мебелью, которая выглядела как экспонаты музея современного искусства. Ни пылинки. Ни намека на жизнь. Только деньги и власть, замороженные в камне и стекле.