Москва. 1994.

Глава 4. Теория вероятностей.

Она допила чай до гущи, скривившись. В горле стоял ком. Не от напитка. От вчерашнего разговора. От взгляда Изабеллы Фёдоровны Романовой. Не злого. Не кричащего. Спокойного, проницательного, как рентген, просвечивающего насквозь. И — что было хуже всего — жалеющего. Жалеющего её, Анну Петровну Строгову, «строгую, но справедливую»! Вчера в учительской было душно, пахло цикорием ядрёным одеколоном завуча, а слова Романовой-старшей падали, как ледяные капли:

«...унижать учеников, вымещать на них своё плохое настроение или недовольство жизнью — недопустимо. Ни в отношении моей внучки, ни в отношении кого-либо другого в классе... Ваша манера — не педагогична... Я лично прошу вас пересмотреть своё отношение...»

«Просит!» — мысленно фыркнула Анна Петровна, вставая и шумно отодвигая стул. Стук отозвался гулким эхом в пустой квартире. «Кто она такая, чтобы просить? Ушлая старуха, пригретая тёплым местечком, пока другие надрывались в страшных местах!» Но фальшь этой злости была очевидна ей самой. Романова говорила не с позиции власти. Она говорила с позиции опыта. И с позиции человека, которого уважали. Именно его, уважения, Анне Петровне так отчаянно не хватало здесь, в этой замечательной школе, куда она вцепилась, как утопающий в соломинку. После десяти лет каторги в заведении, где дети едва ли дотягивали до окончания восьмого класса.

Но началось всё раньше. В интернате «Рассвет». Это была не просто школа-интернат. Приют для тех, кого общество старательно забывало: сироты с запущенными диагнозами, дети из семей, где царили пьянство и насилие, маленькие бродяги с воровскими повадками. Она приехала туда пятнадцать лет назад, молодая, полная идей и священного учительского долга. Хотела спасать. Хотела быть тем маяком в кромешной тьме их жизней. Она работала сутками. Вкладывала душу. Свои скудные деньги тратила на книги, тетради, иногда — на фрукты для самых слабых. Она боролась с равнодушием нянечек, с воровством поваров, с цинизмом завуча, видевшего в детях лишь обузу. Она верила, что любовь и строгость по правилам изменят хоть что-то.

А потом случилась история с печью. Зимой. Лютый холод. Дряхлая кочегарка интерната не справлялась. В спальном корпусе — ледяной сырой ад. Дети болели. Анна Петровна, уже классная для старших мальчишек, билась как рыба об лёд: писала жалобы, требовала действий, обивала пороги районо. Ответы — отписки, обещания «разобраться». Отчаяние. Однажды, вернувшись поздно после бессмысленной поездки в администрацию, она застала кошмар. Её «старшие», те, кого она больше всего опекала, пытаясь вытащить себя из трясины, устроили «костёр» прямо в спальне. Растащили старые доски от кроватей, подожгли. Грелись. Один уснул у огня. Пламя перекинулось на тюфяк. Паника. Вопли. Едкий дым.

Она первой ворвалась в ад. Не думая. Тащила детей вон, задыхаясь, обжигая руки о раскалённые кровати. Вытолкнула последнего — уснувшего — уже когда потолок начал сыпаться искрами. Сама едва выскочила. Ожоги на руках и спине. Шрамы, которые ноют до сих пор. Никто не погиб. Чудо. Но интернат выгорел дотла. И вместо благодарности... Расследование. Почему дети имели доступ к спичкам? Почему недосмотрели? Где был воспитатель? Её сделали крайней. Не дряхлую котельную, не бездействие районо, не воровство средств на ремонт электропроводки — её, молодую и амбициозную учительницу. «Халатность, повлекшая тяжкие последствия». Не уголовное дело чудом, но увольнение «по статье». Позор. Шепотки. Сгорела не только школа. Сгорела она сама. Вера. Идеализм. Вера в то, что можно достучаться, что система оценит жертвенность. Остался пепел цинизма и одна мысль: «Выжить. Выжить любой ценой. Не дать себя сожрать». А для этого — быть твердой, как камень. Жесткой. Бить первой. Заставить бояться. Страх — единственный рычаг в мире, где доброту топчут, а жертвенность предают.

Она подошла к зеркалу в прихожей — узкому, с потускневшей амальгамой. Отражение не радовало: жёсткие складки у рта, глубокие борозды между бровей, глаза — маленькие, запавшие, с желтоватыми белками. Она машинально провела пальцем по невидимому шраму на предплечье — там, где огонь слизнул кожу. «Полоумная бабка», — пронеслось в голове её же собственное выражение, брошенное когда-то в сердцах о Романовой-старшей. Горькая усмешка искривила губы. Кто здесь «бабка»? Она чувствовала себя выжженной пустошью, старой, задолго до пенсии. Ей едва ли исполнилось сорок. Школа, эта проклятая школа с её сытыми, избалованными детьми, которые смотрели на неё с немым вызовом или, что хуже, с презрительной жалостью, как на неудачницу, — высасывала последние силы. А дома... Дома была пустота. Тиканье часов. Холодная постель. И горы тетрадей — её единственные собеседники, её последний оплот контроля.

Она резко отвернулась от зеркала, тряхнув головой, будто стряхивая наваждение. «Я не монстр», — пронеслось в голове неожиданно и так же быстро было подавлено. Нет. Она не позволит этой Романовой, ни старой, ни молодой, себя растрогать. Она будет строгой. Справедливой. Без слабости. Но... «Пересмотреть отношение». Анна Петровна натянула свой лучший, всё ещё жёсткий от дешёвого крахмала костюм — тёмно-синий, строгий, как броня. «Без жалости. Но... без лишнего унижения», — сформулировала она про себя новое правило, ощущая его чужеродность, как не свою кожу. Легче сказать, чем сделать. Особенно когда перед глазами встаёт это лицо — Алисы Романовой. Эти серые, спокойные, как небо перед грозой, глаза, смотревшие на неё без страха, когда она, Романова-младшая, поправила её: «Романова Алиса Александровна». С виду тихоня. Но в девчонке был крепкий стержень, сломить который вряд ли кому-то удастся. И это бесило. И задевало что-то глубинное, забытое. Потому что внутреняя сила самой Анны Петровны уже давно сгорела в страшном пожаре много лет назад.