Москва. 1994.

Глава 5. Чай с позавчерашним хлебом.

Октябрь вполз в Москву, как промокший зверь. Листья облепили асфальт бурыми, скользкими тряпками. В школе запахло сыростью, дезинфекцией и вечным борщом из столовой, смешанным с азартом предстоящих осенних каникул и тревогой перед первыми серьёзными контрольными.

Алиса шла по школьному коридору, ощущая знакомую тяжесть учебников в сумке и странную тяжесть в груди. Мысли, как назойливые осы, кружились вокруг одного образа: высокий силуэт, возникший из темноты.

Она ловила себя на том, что ищет этот силуэт в толпе утром по дороге в школу, прислушивается к низким мужским голосам в автобусе, задерживает взгляд на высоких парнях в тёмных куртках. А потом стыдилась. Стыдилась этой навязчивости, этой глупой романтизации мимолётной встречи, которая была не рыцарским спасением, а, скорее, жёстким вмешательством в чужой конфликт.

Утро началось с привычного хаоса перед уроком физики. Анна Петровна Строгова, после того разговора с Изабеллой Фёдоровной, держалась в рамках нового, хрупкого перемирия. Придирок стало меньше, унизительных замечаний почти не было, но ледяная стена осталась. Уроки проходили в напряжённой тишине, прерываемой монотонным голосом учительницы и скрипом мела. Алиса старалась быть идеальной: аккуратные записи, поднятая рука только при полной уверенности. Четвёрки в дневнике появлялись чаще, красные записи пока молчали.

В школе уже царило оживление. Звонкие голоса, скрип парт, смех, запах мела, школьной формы и духов Вероники, которая, как всегда, носилась по коридору, размахивая какими-то бумажками.

— Рыжая! Привет! — Максим, словно солнечный зайчик, вынырнул из толпы. Она кивнула в ответ на приветствие. — Слышала новость? К нам всё-таки придёт новенький! Парень! Вроде бы завтра!

— Клёво, — скупо ответила девушка. Все мысли и так занимал парень. Но другой.

Страх перед их навязчивостью оказался сильнее страха перед одиночеством или уличной угрозой (ведь Ден пообещал). Нужно было отвлечься. Железно. Наполнить голову другим — шумом, смехом, обычной суетой. Что-то из прошлого, из жизни «до».

Идея родилась резко, на последней перемене, когда она наблюдала, как Вероника что-то эмоционально доказывает Вале, а та морщит идеальный носик. Алиса подошла, пересиливая внезапно нахлынувшую робость. Голос звучал чуть хрипловато от напряжения:

— Девчонки! — Они обернулись, удивлённые. Алиса редко первой заговаривала в последнее время. — Не хотите сегодня ко мне? После уроков?

Мгновенная тишина. Вероника широко раскрыла глаза, её рот округлился в немое «О». Валя замерла, её голубые глаза выразили сначала недоумение, потом — искреннюю, почти детскую растерянность. Они переглянулись. Мысль была одна: «У Алисы? После всего?». Со смерти родителей Романовых прошло два года, и за это время порог их квартиры не переступал никто из одноклассников. Дом Алисы стал тихой крепостью горя, куда не стучались с пустыми разговорами.

— Алис… — начала Вероника, голос её дрогнул. — Ты…

Валя ощутимо толкнула Веру в плечо.

— Конечно! — выдохнула Валя, и её лицо расцвело на удивление искренней радостью. Её идеальный мир, уже пошатнувшийся после истории со Строговой, получил ещё один неожиданный толчок. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. Возможность прикоснуться к чему-то настоящему, к прошлому, которое казалось таким надежным.

После уроков, с боем отделавшись от мальчиков, они вышли из школы на холодную улицу. Три девушки шли по промозглому осеннему двору. Алиса в своём скромном коричневом пальто, Вероника — в ярко-синей куртке, Валя — эталон школьной моды в тёмно-синем пальто с меховым воротником и аккуратных сапожках на небольшом каблучке. Разговаривали о пустяках — о сложной контрольной по химии, о том, что в столовой опять давали непонятные котлеты с соусом из томатной пасты. Но напряжение витало в воздухе. Для Вероники и Вали это возвращение в место, связанное с болью. Для Алисы — попытка вернуть кусочек нормальности, заглушить навязчивый образ.

Пятиэтажка. Стандартная «хрущёвка», серая от времени и непогоды. Подъезд с облупившейся краской, знакомый запах подгоревшей еды и табака. Лестница крутая, ступени стёртые.

— Пятый… — простонала Вероника уже на третьем этаже, опираясь на перила. — Я уже и забыла! Как ты выносишь это каждый день?

— Привыкла, — коротко ответила Алиса, чувствуя, как сердце начинает биться чаще не от подъёма, а от приближения к двери. Квартира. Её крепость. Её убежище. И вот она впускает туда людей.

На площадке пятого этажа пахло сильнее — капустой из одной квартиры, лаком для волос из другой. Алиса достала ключ и открыла дверь.

Тепло. И неповторимый запах бабушкиного дома: сладковатая пыль старых книг, воск от натёртого паркета, едва уловимый аромат сушёной мяты и чистого, выстиранного белья. Запах уюта и безопасности. Алиса вдохнула его полной грудью, успокаиваясь.

— Проходите, — сказала она, снимая пальто и вешая его на вешалку в прихожей — деревянную, с крючками в виде зверушек, оставшуюся ещё с ее детства.

Вероника и Валя осторожно переступили порог, оглядываясь. Прихожая маленькая. На стене — старые фотографии: выпускники разных лет с бабушкой Изабеллой Фёдоровной в центре; родители Алисы, молодые, улыбающиеся на фоне ВДНХ; сама Алиса лет пяти с огромным бантом. Валя задержала взгляд на фото родителей, её лицо стало серьёзным. Она поспешно отвернулась.