Москва. 1994.

Глава 17. Затишье.

Алиса ловила себя на мысли, что её жизнь за последние недели превратилась в одну из тех ярких, стремительных зарисовок, которые так и хочется пересматривать снова и снова. Внутри всё пело и трепетало, словно кто-то завёл невидимую музыку, и она не смолкала ни на секунду. Она подходила к зеркалу и с удивлением разглядывала своё отражение: те же черты, те же рыжие волосы, но в глазах — новое, глубокое сияние, а на губах — почти неуловимая, но стойкая улыбка, которая время от времени появлялась сама собой.

С Деном они виделись почти каждый день. То он ждал её у школы после последнего урока, спокойный и невозмутимый в толпе суетливых школьников. То она, стараясь успеть в перерыв между тренировками, бежала в «Гранит», чтобы просто посидеть десять минут на скамейке в тренерской, пока он перебирал бумажки. Гуляли обычно долго, не замечая холода, разговаривая обо всём на свете — о прошлом и настоящем, а с недавних пор о будущем, которое из неясного тумана стало преображаться во что-то более понятное, обретая чёткие, пусть и слегка пугающие, контуры.

Как-то раз, провожая её до дома, Ден негромко, словно между делом, спросил:

— Помнишь, когда ты первый раз пришла в «Гранит», общалась со стареньким тренером?

— К сожалению, те минуты позора я уже никогда не забуду! — улыбнулась Алиса. — Но его помню, конечно. Это главный тренер?

— Да, Иван Андреевич, тренер и директор. Я у него начинал тренироваться. Вчера долго с ним общались. Он признался, что устал, по внукам скучает. В общем, на пенсию собирается. Спрашивал, как я смотрю на то, чтобы он руководству меня ему на смену порекомендовал.

Они как раз шли по скрипучему снегу, и Алиса на секунду запнулась, взглянув на него.

— И что ты ответил? — осторожно спросила она.

— Сказал, что подумаю. Это большая ответственность.

Она кивнула, не зная, что сказать. Гордость, тёплая и щемящая, подкатила к горлу. Она не стала восклицать и преждевременно радоваться. Она просто взяла его руку крепче и прижалась к плечу. Алиса верила в него безоговорочно. Если решит, что готов, то справится отлично.

Этот новый, прочный мир между ними казался ей волшебным пузырём, непроницаемым для внешнего хаоса. Но пузырь был прозрачным, и сквозь его переливчатую плёнку постепенно начинала просачиваться серая, давящая реальность третьей четверти.

В школе все ходили понурые, с серыми лицами и потухшими глазами. Воздух в коридорах был густым от напряжения и усталости.

Вера с Лёхой то не отходили друг от друга ни на шаг, то вдруг замыкались и перебрасывались колкостями по любому поводу. Лёха стал ещё более дерганным и вспыльчивым, а Вера ходила с поджатыми губами и влажными глазами.

— Лётчик, не трогай меня! — шипела Вера, когда Лёха пытался взять её за руку на перемене.

— Бешеная! — огрызался он в ответ и отворачивался, а его добрые карие глаза становились узкими и колючими.

Кирилл разрывался между Максом и Валей, с которой его теперь связывал академический долг. Они готовились к экзаменам по английскому, планируя поступать на одно направление — международные отношения. Кирилл стал ещё тише, ещё собраннее. Он почти не смеялся, а когда Макс пытался его растормошить, лишь напряжённо улыбался и отмахивался. Между ним и Валей установилось какое-то молчаливое, деловое согласие. Они сидели в библиотеке, окружённые стопками книг, обменивались короткими репликами и проверяя друг у друга конспекты.

Макс, лишённый привычной аудитории и всеобщего внимания метался, как тигр в клетке. Его энергия, не находя выхода, превращалась в едкую, язвительную иронию. Он отпускал колкости в адрес учителей, доставал одноклассников и цеплялся ко всем подряд.

Алиса наблюдала за всем этим со смешанным чувством вины и беспомощности. У неё-то всё было хорошо. Дома — бабушкино тёплое, понимающее молчание и запах свежей выпечки. После школы — Ден, его спокойные глаза, его руки, которые держали её так крепко и так бережно. Учёба давалась ей, как всегда, без особого труда, а стихотворение для городского конкурса, выбранное с его помощью, ложилось на душу, как родное. Она чувствовала себя предательницей. Слишком счастливой среди всеобщего уныния.

На большой перемене Алиса неспешно пробиралась по шумному коридору к учительской, шагая рядом с бабушкой.

— …туфли в синей коробке, я их оставила в коридоре. Адрес я тебе напишу. Главное, не забудь квитанцию, — говорила Изабелла Фёдоровна своим мягким, ровным голосом. — И скажи мастеру, что я зайду за ними в пятницу. И спроси, пожалуйста…

Бабушка не договорила. Из распахнутых дверей класса прямо перед ними вылетел, словно шаровая молния, Лёха. Лицо его было искажено такой яростной, неподдельной злобой, что Алиса инстинктивно отпрянула. За ним, растопырив руки, будто пытаясь остановить танк, выскочил Макс, что-то тараторя.

— …да ладно тебе, Лётчик! Что ты дуешься, как мышь на крупу? Сказал же, пошутил! — голосил Макс.

Лёха резко остановился. Он обернулся к Максу, его скулы напряглись, руки сжались в кулаки.

— Отстань, Макс! Шутки твои уже у меня в печёнках!

— Ой, какой нежный! — не унимался Преображенский, играя бровями. — С Верочкой переобщался?

Это было сказано с обычной бесшабашностью Макса, но прозвучало неуклюже и больно. Вера, наблюдающая за сценой неподалёку, вспыхнула. Лёха замер на секунду, а затем, без какого-либо предупреждения, резко, с силой толкнул Макса в грудь.