Москва - Неаполь

Неаполь, XVII век

Бернардо не ел уже третьи сутки. В который раз он приходил домой с базара с пустыми руками. А дома его ждала его Эльза, от которой осталась лишь тень той красивой девушки, в которую он когда-то влюбился. Теперь она уже не встречала его у порога. Бернардо мог различать лишь ее глухие стоны под пологом изъеденной молью шали, служившей импровизированной ширмой между кроватью и остальным пространством их тесной комнатенки. Да и комнатой нельзя было назвать эту конуру, в которой они с Эльзой, вот уже полгода, как жили. Это была бывшая голубятня, находившаяся под самой крышей, перестроенная под жилое помещение. Ну, как перестроенная? Если считать, что избавиться от голубей и птичьего помета, значит перестроить ее, значит Бернардо и его жена жили в благоустроенной комнате, на последнем этаже гостиного двора, некогда принадлежавшего старому доброму сеньору Ланаро, который по своей доброте душевной приютил молодую семью. Но вот несколько месяцев, как умер старый хозяин, и дела маленькой гостиницы прибрала к рукам его вдова, сеньора Джозетта. Сеньора Джозетта была немногим младше своего почившего мужа и обладала весьма сварливым и вздорным характером. Она сразу повыгоняла из гостиницы всех должников, выпивох и лентяев, на первом этаже открыла недурную харчевню, и народ разного пошиба повалил к ней, словно мухи на мед. Бернардо с его больной женой она не выгнала лишь потому, что бедный художник нарисовал портрет сеньоры Джозетты, и обещался нарисовать еще. Портрет вышел до пошлости большим. На нем сеньора Джозетта восседала на благородном жеребце, в богатых мехах и сияющих как весеннее солнце, бриллиантах. Бернардо считал эту свою работу самой худшей, чуть ли не позором всего своего творчества, но заказчица была полностью удовлетворена, если не сказать больше. После того, как она увидела картину, сеньора Джозетта разрешила пожить в старой голубятне «еще какое-то время». Какое именно время хозяйка не уточнила, а Бернардо и не спрашивал. Он просто каждый день писал свои картины, неустанно, часами проводя время у мольберта. Затем он ходил на базар, в надежде их продать. Но картины продавались плохо, если не сказать, что не продавались совсем. Денег не было ни на лекаря бедной Эльзе, ни на то, чтобы поесть. Сеньора Джозетта отказалась их кормить в долг, как это делал ее покойный муж, и бедный художник со своей больной женой оказались в абсолютно бедственном положении.

Все его мечты о том, чтобы стать знаменитым художником и расписывать базилики во Флоренции, Венеции и Риме летели в тартарары. И не было никакой надежды на то, что и с Эльзой положение хоть как-то улучшится. С каждым днем у Бернардо опускались руки все ниже, и он уже подумывал, чтобы возвратиться обратно в ту глухую деревушку под Генуей, откуда он был родом, поселиться в том же самом монастыре, где его воспитывали монахи и научили всему тому, что он знал и умел теперь. Самое главное подальше от злого города, от этих равнодушных людей, от их холодных домов и жестоких сердец. Его останавливало только то, что Эльза, его маленькая, и, некогда самая прекрасная женщина во всем Королевстве, угасла на его руках настолько, что не в состоянии была ходить. Куда он мог уйти с ней на руках? А бросить ее здесь одну – об этом не могло быть и речи. На предательство Бернардо никогда не был способен.

Пока он сидел у изголовья своей жены, в дверях голубятни появилась сеньора Джозетта. На правах хозяйки, она бесцеремонно вошла в их комнатку, внимательно оглядела ее от потолка до пола, будто надеялась здесь найти в ней что-то невероятное, и заговорила своим противным гортанным голосом:

-Сколько можно жить за мой счет? – проревела она, отчего бедная Эльза вздрогнула, очнувшись из своего лихорадочного забытья. – я к тебе обращаюсь, бездельник!

С этими словами сеньора Джозетта неучтиво толкнула своей сухой, как палка, рукой Бернардо в плечо. Как же он ненавидел старуху в этот момент! Он еле сдерживал себя, чтобы не размахнуться и не ударить со всей силы по ее обвисшей старческой физиономии. Его останавливало только то, что от постоянного голода силы его практически иссякли, и он не то, что ударить, он и поднять руку для удара сейчас бы не смог.

-Все нормальные люди идут работать! – продолжала свою тираду старуха. – посмотри на свою жену, до чего ты довел бедняжку! Нигде сердечко не екает?

-Сеньора Джозетта! - вскинулся Бернардо, вставая со своего стула. – вы же знаете, чем я зарабатываю себе на жизнь!

-Да уж, как не знать. – сеньора Джозетта состроила недовольное лицо с оттенком не то брезгливости, не то презрения. – сегодня я пришла к тебе не за тем, чтобы в очередной раз указать тебе на твою никчемность, а для того, чтобы протянуть руку помощи, хоть ты, оборванец, этого и не заслуживаешь!

Бернардо недоверчиво поднял на старуху глаза, не понимая, куда она клонит.

-Что ты выпялился на меня, дьявол? – не унималась сеньора Джозетта. – я всегда была слишком сентиментальна, и благодаря этому моему качеству ты и твоя чахлая женушка все еще здесь, нагло харчуетесь за мой счет! Сегодня у меня в харчевне гостит важный человек, сеньор Лачетте, это торговец с рынка, ты его знаешь. Совершенно случайно я услышала, что он хочет, чтобы какой-нибудь художник нарисовал его портрет. Я сразу вспомнила про тебя, и показала достопочтенному сеньору твою работу, висящую в харчевне на самом видном месте. Он остался в восторге, и теперь хочет видеть тебя. Иди, спустись к нему. Да умойся! А то на твою рожу страшно смотреть!

Бернардо устало подошел к рукомойнику, и плеснул на свое лицо добротную горсть воды.

-Ух, безродное племя! Никакой благодарности от них не дождешься!

С этими словами старуха вышла из комнаты, и, все еще продолжая сыпать проклятиями, спустилась вниз.