Мост через вечность

Глава 8. Герцог Гриморрэ

То, что герцог Гриморрэ тот ещё мерзавец знали многие. То, что при этом он сам себя считает скучающим эстетом – единицы.

Очень давно, когда мир ещё принадлежал одной грубой силе и ум только начал отбирать крупицы власти, Гриморрэ вдруг понял, что убийство смертного не насыщает его. Да, он мог выпить кровь, до конца, до последней жалкой капельки обескровить человека, но при этом не почувствовать наслаждения.

Это ему не нравилось.

Он лишился удовольствия вкушать пищу, потерял вкус, его перестали манить женщины в том же виде, что и прежде, а теперь оказалось, что и убивать их – даже самых красивых, даже после того, как он полностью покорил их, неинтересно.

Тоска – первый враг вампиру.

Гриморрэ не мог принять в полной мере высшего благородного вампирского пути. Он не хотел всё время изучать что-то добродетельное, служить (стыдно сказать – смертным), путешествовать… всё это было ему скучно. Он готов был эту скуку преодолевать, но тогда ему требовался источник какого-то удовольствия.

А удовольствия не было. Кровь не несла насыщения. Тела подёргивались в его нечеловеческих руках, тела дрожали, из них уходила жизнь, но…

Ничего! Эмоциональная пустота!

С тем же успехом Гриморрэ мог осушить бы и стакан.

Но время шло. Гриморрэ тосковал, и однажды ему всё же пришло решение. Красавица Агнесса – вампирша, гречанка по происхождению, попавшая в плен после сдачи своего родного города, и в плену ставшая вампиром, тоже скучала. Но она, в отличие от Гриморрэ, искала способ развлечься.

Они встретились случайно, почувствовали друг в друге необходимость и Гриморрэ даже забыл на время про свою тоску. Но Агнесса не умела оставаться на месте, уходя от Гриморрэ в последний раз, она посоветовала:

–Убивай их долго. Долгая смерть оттеняет вкус крови. Страдание делает происходящее привлекательнее.

Гриморрэ сначала не принял её слова всерьёз. В конце концов, исчезновение Агнессы было куда большей трагедией, чем собственная тоска, но прошло и это, и тогда он обртаился к её словам.

У следующей своей жертвы Гриморрэ проявил себя как истинный мерзавец. Он вырвал ей глаза и оставил лежать на холоде. Вышло очень грязно и мерзко. Гриморрэ, отличавшийся прежде не только милосердием к жертве, но и любовью к чистоте, был недоволен итогом, однако, он понял как применить совет Агнессы.

Теперь все его убийства несли ритуальный характер. Это было настоящее представление, которое со временем только совершенствовалось и достигало, наконец, дна ужаса.

Гриморрэ экспериментировал. За эти долгие века он узнал очень много о том, как далеко может зайти извращённая безумная мысль. Он успел и поговорить со многими смертными, перенять их опыт умерщвления плоти и поделиться своим.

А Совет… Совет был недоволен. И что было хуже всего – он ничего не мог сделать со своим недовольством, только если засунуть его куда подальше, ибо Гриморрэ, обретя для себя такое удовольствие, стал по-настоящему преданным слугой вампирского сообщества и почитателем, ревнивым стражником Тёмного Закона.

И что было ещё хуже – Тёмный Закон не говорил о том, каким образом надлежит убивать жертв. Он только ограничивал их число строгими рамками, дополнительные решения по уменьшению или увеличению, как награду или наказание, принимал Совет. Но вот о способах молчали все. И хотя были жалкие попытки провести законопроект о недопустимости мучений для смертных, его не поддержали.

–Люди поступают ещё хуже по отношению к своим собратьям.

–Но люди их не выпивают.

–Они поступают гораздо хуже!

В итоге – сошлось всё на совести. На совести вампира. Так что герцог Гриморрэ не нарушал закона. За что было его наказывать?

Сегодня, в полнолуние (никакого эффекта мимо!) у Гриморрэ была очередная жертва. Он готовился к ней уже долго, выжидал этот необходимый срок по закону, разрешающий, наконец, снова убить.

И ночь пришла. И герцог Гриморрэ, облачённый по такому случаю в новую чёрную мантию, ушитую серебром и россыпью мелких рубинов (дорого, но удовольствие должно быть даже в такой, самой долгой жизни), стоял уже на специально построенном возвышении посреди идеально очерченной лесной поляны.

В небе стояла беспощадная равнодушная луна, проливающая свой жестокий свет на эту полянку. И свет расходился равномерно, и возвышал того, кто уже был возвышен.

Гриморрэ стоял на чёрной, подбитой бархатом трибуне. Всего три ступеньки поднимали его над поляной, и всего на три ступени возвышался он над всеми, и всё же – это был эффект господства, это было своеобразной красотой, вернее – одним из многих шипов этой самой красоты.

Он стоял мрачным изваянием, возвышаясь над всеми. Луна серебрила его фигуру, отражалась от рубиновых и серебряных нитей, ярче выхватывая их на фоне чёрного одеяния…

А на полянке, в самом центре уже ждал особенный стол. На резных ножках, купленный по случаю в Афинах, приписанный мастеру с таким именем, которое даже Гриморрэ без брани не мог повторить, он был накрыт сейчас дорогими тканями, тяжёлыми и недоступными простым смертным.

Не стол даже, а ложе!

Вокруг стола – слуги Гриморрэ, те, кто называл его Хозяином. И они стояли кругом, облачённые также, по случаю, в новые шёлковые чёрные мантии с капюшонами, только с вышивкой победнее – всё-таки главным должен быть Хозяин.