Мотылёк

Глава 1

Боль ушла не сразу.

Семнадцать лет я прожила с телом, которое предавало меня снова и снова. Сначала — слабость, которую списывали на переходный возраст. Потом — диагноз, прозвучавший в кабинете врача так буднично, будто речь шла о погоде. А потом месяцы химии, белых палат и маминых глаз, в которых медленно гасла надежда.

Но сейчас боли не было.

Это пугало сильнее всего. Я висела в пустоте собственного сознания, ощущая поразительную, почти пугающую лёгкость, и не могла понять — сплю я или уже… нет. Зрение затуманилось, но я различала силуэты у кровати. Мама сжимала мою ледяную ладонь. Папа стоял чуть поодаль, плечи его вздрагивали. Они плакали.

«Почему они плачут? Мне ведь больше не больно…»

Мысль ударила с запозданием. Тихий, рваный выдох сорвался с моих губ сам собой.

— Неужели…

Я не договорила. Глаза закрывались, веки налились свинцом, и последнее, что я увидела, — тусклый больничный свет, уходящий в точку. Он становился всё меньше, меньше, пока не исчез совсем.

«Вот и последние минуты моей жизни… Исполнила ли я свой долг? С какой целью создал меня Бог?..»

Ответом мне стала тишина. А потом — звук.

Не звон колоколов, но что-то близкое к тому. Чистейшая нота, родившаяся из тишины и рассыпавшаяся тысячью хрустальных осколков. Звук был тёплым. Он проходил сквозь меня, как свет сквозь тонкую ткань, и наполнял каждую клеточку — уже не больного, умирающего тела, но чего-то нового. Чего-то, чему я пока не знала названия.

А потом я открыла глаза.

И закричала.

— Боже, я сейчас упаду!

Подо мной, внизу, в немыслимой, головокружительной дали плыли облака. Золотистые, подсвеченные невидимым солнцем, они напоминали бескрайнее море, по которому гуляли волны света. А я… я парила. Нет, не парила — падала! Воздух свистел в ушах, и первобытный ужас сковал меня на долю мгновения.

Я замахала руками — по детской, беспомощной привычке — и вдруг поняла, что они закутаны в ткань. Тонкую, струящуюся, как крылья бабочки. Мантия. Она поймала воздушный поток, натянулась, и падение замедлилось, превращаясь в плавный, почти невесомый полёт.

«Лети! Доверься!» — будто прошептал ветер.

Я поверила. И полетела.

Неуклюже, дёргано, то и дело заваливаясь на бок и переворачиваясь через голову, я училась управлять этими странными крыльями из ткани и света. Воздух пружинил подо мной, поддерживая, направляя. Один раз я врезалась в облако, и оно оказалось плотным, как сахарная вата, — искрящееся, влажное, живое. Я рассмеялась, сама не зная откуда взявшемуся смеху, и ринулась вниз, к зелёным островкам земли, видневшимся далеко-далеко.

Ветер подхватил меня, словно ребёнка, и понёс, осторожно опуская на траву. Я коснулась земли босыми ступнями — и замерла.

Трава была мягкой. Настоящей. От неё пахло свежестью и чем-то сладким, как от цветущего луга.

Я стояла в полном одиночестве посреди бескрайнего зелёного холма, уходящего в облачную дымку. Вокруг не было ни души — только ветер, свет и тишина, которая не давила, а убаюкивала. Высоко в небе проплывали одинокие искорки света, слишком далёкие, чтобы различить, чем они были. Но здесь, внизу, был только я.

«Где я?»

Ответа не было. Но где-то глубоко, на грани забытья, ворохнулось смутное узнавание. Будто я уже видела это место. Будто я уже была здесь когда-то — в мечтах, в снах, в те дни, когда боль отступала и я брала в руки планшет, чтобы хоть на час стать свободной.

Воспоминание мелькнуло искрой и погасло, оставив только щемящее тепло.

Я сделала шаг. Потом ещё один. А потом побежала — и взмыла в воздух снова, уже смелее, чувствуя, как мантия наполняется светом.

Я не знала, что это за мир. Не знала, жива я или умерла. Но впервые за долгое, долгое время я могла дышать полной грудью.