Моя душа: между долгом и любовью

1. Голос в тишине (Али)

Я терпеть не мог эти возвращения. Не потому что дом плохой, а потому что здесь каждый угол будто заранее знает, что ты должен сказать, и обижается, если ты говоришь что то другое.

Экипаж тряхнуло на выбоине, и я прикусил язык— до крови. Вот и все приветствие. Дорога вымотала до костей, а шрам над бровью ныл так, будто кто-то водил по нему тупой иглой. Старая травма всегда чует, когда впереди неспокойно.

— Господин, мы приехали,— тихо сказал водитель, открывая дверь.

Я вышел и воздух тут же стал гуще. В родном городе даже воздух тяжелый — будто пропитан чужими ожиданиями.

У ворот стояли. Не с толпой, не с цветами— сдержанно. Легкие наклоны головы, ни объятий, ни лишних улыбок. Здесь не принято. Да и не к чему. Я не мальчик, вернувшийся с учебы. Я — наследник, который слишком долго отсутствовал.

Дядя стоял впереди — прямой будто проглотил палку. В глазах — ни радости, ни злости. Только эта его вечная, выверенная пустота, за которой прячется все сразу.

— Али,– сказал он. И в этом имени уместилось все: и упрек за опоздание, и приказ немедленно взятся за дела, и намек, что я уже успел что- то испортить одним своим отсутствием.

Я кивнул. Не стал ничего объяснять. Здесь объяснения не ценятся. Ценятся действия.

Мы шли по двору, и я ловил эти быстрые, косые взгляды слуг. Они смотрели ровно столько, колько дозволено, и тут же отводили глаза. Как будто боялись, что один лишний взгляд, выдаст их мысли: " Он вернулся. Теперь придется работать вдвое усерднее". Или: "Может, теперь все наладится". А может, и вовсе ничего. Может, им было просто все равно.

В кабинете дядя даже не предложил чаю. Сразу к делу.

—Время пришло, Али, – он разложил на столе бумаги, не глядя на меня. –Ты знаешь, о чем речь. Семья ждет. Город ждет. Мы не можем тянуть.

Я сел напротив, чувствуя, как усталость наливается свинцом в плечах.

—Знаю,– сухо ответил я.– Но я не буду женится по списку.

Дядя наконец поднял глаза. В нихмелькнуло что то похожее на раздражение, но он тут же спрятал это.

—Никто не просит тебя женится по любви.,– спокойно сказал он. –Просят женится по разуму. У нас есть кандидатуры.Девушки из достойных семей. Воспитанные, сдержанные. Тихие.

Тихие. Это слово ударило по нервам. Я вдруг вспомнил тот смех. Вчера. Когда экипаж произжал по узкой улочке в старом квартале. Легкий, звонкий , почти дерзкий–как пощечина всей этой давящей тишине.я выглянул тогда в окно и увидел силуэт у окна– за тонкой занавеской. Ни лица, ни волос– ничего, что нельзя видеть. Только тень и этот смех, который будто всряхнул меня изнутри.

И тут же память подбросила мне имя: Амина. Разведенная. Болтушка. Та, о которой шепчутся в чайханах.

—А что на счет Амины?– вырвалось у меня раньше, чем я успел поддумать.

Дядя замер. Потом медленно опустил руку, которой тянулся к бумагам.

—Ты шутишь?

—Нет.

Он откинулся на спинку кресла, разглядывая меня так словно видел впервые.

—Ее отец должен нам. Да, брак мог бы закрыть этот долг. Но ее репутация... Ты хочешь привести в дом не жену, а повод для сплетен?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле.

—Репутация– штука гибкая. Ее можно выпрямить. А долг ее отца– это выгодно для семьи.

Дядя хмыкнул- коротко, без веселья.

—Выгодно. Удобно. Практично. Ты говоришь как бызнесмен, а не как будущий муж.

—Я и есть безнесмен,—отрезал я. —И глава семьи. Мне не нужна жена, которая будет сидеть в углу и бояться собственной тени. Мне нужна... – я запнулся, подбирая слово,– нормальная женщина. Пусть даже она слишком много болтает. По крайне мере, я буду знать, что она не прячет нож за спиной.

Дядя помолчал. Потом тихо, почти про себя сказал:

—Иногда молчание– это не нож. Иногда это просто усталость.

Но я уже не слушал. В голове снова звучал этот смех. И странное, упрямое чувство, что среди всей этой выверенной тишины мне нужна хоть капля живого звука. Пусть даже он будет слишком громким.

Я встал и подошел к окну. За стеклом город уже тонул в сумерках. Где-то там сейчас была ОНА. Сидела, может быть, у того же окна. Или ходила по комнате что-то бормоча себе под нос. Или плакала. Я не знал. Но я знал одно: если я возьму ее в жены, я научу ее, когда нужно молчать. А когда– говорить. И дам ей такую защиту, что ей больше никогда не придется боятся, собственных слов.

—Подготовь все,–сказал я, не оборачиваясь.—Я женюсь на Амине.

Дядя не стал спорить сразу. Он вообще редко спорил в лоб. Он просто спросил тихо, так, что слова легли на плечи тяжелым грузом:

—Ты уверен? Потому что, если ты ошибешься расплачиваться придется не только тебе.

Я повернулся к нему. В комнате уже почти стемнело, и черты его лица расплывались в полумраке. Но голос был четким. Как удар.

—Уверен,–сказал я. И впервые за весь вечер почти поверил в это сам.