Моя! И это не обсуждается

20

– Приехали, – тихо оповещает Милославский.

Я непроизвольно вздрагиваю, я успела задремать, и теперь моя голова кружится и болит в несколько раз сильнее. А еще меня тошнит, нестерпимо причем. Хорошо, что я осталась без обеда, больше шансов на то, что я не опозорюсь.

– Ты уснула! – восклицает Адам. – Нельзя было! Какой же я кретин, должен был тебя тормошить и подружкам твоим сказать!

Милославский вдруг принимается паниковать, а я не понимаю, почему. Разве нельзя засыпать после удара головой? Но как тогда восстанавливаться?

Мои мысли текут вяло, очень вяло и лениво. Мне приходится их с силой проталкивать сквозь воображаемые мыслительные каналы мозга. Перед моими глазами почти предстает картинка того, как это происходит, должно быть, мозг решил именно сейчас вспомнить отрывок из мультфильма, который я смотрела в детстве, там было что–то подобное. Вот только вспомнить его название не могу.

– Ох, – из меня вырывается протяжный стон, я выдергиваю руки из–под бедер и прикладываю их к собственным вискам. Сейчас причина, по которой я сдерживала свои пальцы, кажется мне нелепой и надуманной. Ну какое раскрытие карт? Мне тут плохо, очень плохо. – Больно–то как, – произношу я, – ох, – тут же добавляю, – говорить тоже больно, помолчу.

В данный момент меня мало интересует действительность вокруг, вся реальность сузилась до моей головы. Вернее, до боли в моей голове, нестерпимой и чудовищной. Никогда не знала, что мозг может так болеть!

Хотя нет, он не может, он как раз лишен нервных окончаний. Что–то такое всплывает в моей голове из курса биологии, заставляя память напрячься, чем вызывает новый приступ.

Какая разница, что болит, главное, сам факт. Тяжело вздыхаю и уже подумываю о том, чтобы попросить Милославского добыть мне лед, чтобы приложить его к голове, вдруг поможет, да только дверь машины вдруг открывается, и Адам, быстро отстегнув ремень безопасности, вытаскивает меня.

– Мне казалось, или в прошлый раз ты был аккуратнее, – произношу, хмурясь.

От движения мне становится только хуже, переношу это почти стоически с чувством покорности и безысходности, но все же испытываю крохотную надежду на то, что мои муки прекратятся. Ведь если нет – я сойду с ума. Это сейчас я терплю, но так продолжаться вечно не может.

– Прости, пожалуйста, я не хотел, – отвечает Адам осторожно, тем ощутимее контраст с тем, как он следом заговаривает с Ксенией и Настей. – Двери научитесь уже закрывать! Это дорогая машина, а не ширпотреб, где и впрямь нужно применить силу!

– Извини, – тут же тоненьким голосочком произносит староста.

Ксения не такая, ее характер уже вовсю вернулся к ней.

– Ничего с твоим автомобилем не случится! Трясешься над вещами, как непонятно кто! – воинственно ярится блондинка.

– С ним и впрямь не случится, – соглашается Адам, – но лишний шум вредит Айлин. Я вас двоих терплю только потому, что одна из вас подруга, а вторая виновата в произошедшем и понесет справедливое наказание.

– Н–нет, – начинает заикаться Ксения. Она наверняка побледнела, мне не видно за спиной Адама, да и не хочется напрягаться ее высматривать, но реакции тела окружающих людей на испытываемые ими эмоции я всегда запоминаю. – Я не хотела, это вышло случайно, непреднамеренно.

– За непреднамеренное тоже полагается наказание, не переживай, – коротко отвечает Милославский и отворачивается от девушки, показывая, что разговор с ней окончен.

Мы наконец в стенах больницы, Адам как будто знает, куда надо идти, настолько уверенно он шагает. Девочки, должно быть, следуют за нами, я совсем перестаю контролировать происходящее вокруг, наслаждаясь тем, что хотя бы ненадолго кто–то взял надо мной ответственность.

«Не кто–то, а Адам!» – мое подсознание укоризненно поднимает указательный палец вверх.

Действительно, не кто–то, а Адам, соглашаюсь я. Это важное уточнение.

Вот только моя расслабленность и нежелание концентрироваться на происходящем вокруг приводят к тому, что я лишь в последний момент слышу о том, что для проведения исследования нужно снять металлические вещи, а амулет Элеоноры, он ведь как раз из металла…