Моя! И это не обсуждается

24

И я бегу, со всей силы бегу, отринув свои обычные сомнения, опасения по поводу и без и, главное, мысли, что стоит мне довериться Адаму, и моя жизнь больше не будет мне принадлежать. Во сне я словно мечтаю о том, чтобы Милославский все узнал и принял меня, и при этом я готова потерять себя.

Но вот беда, сколько бы я не мчалась, какую бы скорость не развивала, а мужской силуэт ближе не становится. Наоборот, он как будто отдаляется, не ждет меня, я ему не нужна, и он просто растворяется во тьме, так и не позволив к себе приблизиться.

Я резко останавливаюсь, теряю ориентир, Луна больше не прельщает, идти мне некуда. И тут рядом материализуется Элеонора.

– Не доведи до абсурда, не оттолкни, не упусти свое счастье, иначе быть беде.

Голос Элеоноры звучит потусторонне, от его звучания по моей коже пробегают мурашки от страха, мне становится не по себе. А еще я дрожу, холодно, ужасно холодно и одиноко в этом темном мире с равнодушной ледяной Луной. И я здесь совсем одна…

– Ах, – просыпаюсь и резко сажусь на кровати, чудом не задевая медицинский прибор, размещенный рядом на тумбочке, – сон? – шепчу в неверии. – Это был сон, – произношу уже увереннее. – Еще и не такое приснится человеку с травмой головы.

Медленно опускаюсь обратно на подушки, но успокоение все не приходит. Страх, поселившийся у меня в груди во сне, лишь только увеличивается, упрочняет свои позиции, уходить никуда не собирается, пока я…что?

Переворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди, поза, признанная психологами и полезная для успокоения, вот только она плохо работает. Все внешнее не сработает, пока внутри не наступит гармония.

– Я его поблагодарю, – шепчу неуверенно, – надо ведь с чего–то начать. А там, глядишь, знак какой увижу, чтобы понять, как действовать дальше.

И только после данного самой себе обещания–компромисса, я худо–бедно согреваюсь, а потом и успокаиваюсь. Пульс больше не повышается до критических отметок, и сон возвращается ко мне. А вот сновидения, к счастью, больше не приходят. И на этот раз теплая и заботливая тьма обволакивает меня, не дает замерзнуть и испугаться.

Утро наступает быстро и не дает забыть о данном самой себе обещании. Оно жжёт изнутри, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы стремиться попробовать поговорить с Адамом как можно скорее.

Черт, да я готова встать с кровати и, наплевав на все предостережения врачей, выйти на улицу и пойти пешком до института или до гостиницы, что принадлежит Милославскому. Можно еще заглянуть на пруд с уточками, кто знает, возможно, мне повезет там.

Вот только я не могу.

Опускаю ноги вниз и понимаю, что я даже до выхода из больницы не дойду.

– Я не отказываюсь, я просто не могу физически, но он и сам может зайти, – шепчу сама себе.

И мне становится легче, не до конца, некоторый зуд все же остается, но его можно терпеть, с ним можно жить, с ним я смогу дождаться Адама.

В моем плане прекрасно все, кроме одного: Милославский больше не приходит. Меня навещает лишь Настя и больше никто.

Не то чтобы я ожидала увидеть всю группу на пороге, но упорное отсутствие Адама нервирует и сильно. Внутри меня постепенно разгорается самая настоящая паника: «Ты оттолкнула его, он больше не придет, а вдруг он и есть твой истинный! И теперь ты обречена на вечное одиночество».

И все в таком духе.

Что забавно, до встречи с Милославским я добровольно обрекала себя на вечное одиночество, была готова к нему сознательно. А теперь страдаю.

Это как если бы я всю жизнь прожила в пещере без единого лучика света. Выжить можно и даже без особых страданий, если не знать, что бывает по–другому.

Но стоит прикоснуться хоть раз к лучику Солнца, согреться под его теплым светом, и все, в пещеру уже не вернешься. А если вернешься, то будешь обречен страдать и каждый день вспоминать с тоской Солнышко.