Моя лазурная богиня

Мой хлебный год

Мирель

***

Конечно же, я осталась. Да так, что целый год в пекарне пролетел незаметно.

До этого я выпечкой никогда не занималась. Мука казалась мне непокорным врагом, который забивается под ногти и пылью висит в воздухе. Так что всегда стряпала тётка Махра: сытно и неказисто.

Однако, мадам Грета оказалась отличным учителем! Она стояла рядом и своими быстрыми уверенными руками поправляла мои неуклюжие движения.

– Месим-месим, – приговаривала она, –Да, вот так, милая, да не с раздражением, а с любовью. Тесто то всё чувствует, как к нему относиться будешь – такой и хлеб получится!

При этом, внутренне я похихикивала. Видимо, моя тётка не очень-то любила свою стряпню, хлеб у неё, мягко говоря, выходил не очень!

И постепенно чудо таки случилось: я научилась слышать тихий шелест пузырьков в опаре, чувствовать ту самую упругую нежность готового теста.

И вот он, день первой идеальной булки – ровной, пшенично-румяной, с глубокой трещинкой. Грета не стала выкладывать её на прилавок. Она разрезала тёплый каравай прямо на дубовой столешнице, смазала ломтём свежайшим маслом, щедро посолила крупной солью и поставила передо мной.

– Поздравляю, Мирель, – торжественно объявила она, – Теперь ты пекарь. Ну-ка, оцени свой хлеб?

– Ммм... – только и смогла вымолвить я. Булку мы приговорили быстро. Это был вкус маленькой, но настоящей победы.

По утрам, в предрассветной синеве кухни, я иногда пыталась вызвать те самые голубые искорки. Я сосредотачивалась до головной боли, вглядывалась в ладонь, где должны были танцевать холодные огоньки. Но внутри меня была лишь пустота. Ни шепота силы, ни малейшей дрожи в кончиках пальцев.

Это было горько. Если бы магия проснулась, я перестала бы быть беспомощной беглянкой. С её помощью можно было бы смести стражу у дворцовых ворот, посмотреть в глаза мачехе… Пока это были лишь смутные грёзы, но я держалась за них, как утопающий за соломинку. Ну ничего, придумаю другой план. Обязательно придумаю.

Грета оказалась очень славной. За её суровой прямотой и привычкой ворчать скрывалось огромное сердце. Она не говорила ласковых слов, но её забота была повсюду: в лишней овсяной лепёшке, положенной мне с утра «на пробу», в тёплом плаще, который она как бы невзначай подарила мне со словами: «Дошастаешь на улицу вечерами, простудишься, и работать некому будет».

По вечерам, когда печь остывала, накидывала подаренный плащ, прятала под его капюшоном синие пряди волос и уходила исследовать город.

Эдельвейс растекался по склону гигантской горы. Вниз вела длинная, извилистая дорога, больше похожая на ручей, стекающий к морю. Я шла мимо бедных кварталов, где светились тусклые окна, слышался смех и крики, пахло рыбой и дымом.

Спускалась всё ниже, пока в нос не ударял резкий, солёный запах водорослей, смолы и далёких стран.

Вот он, красавец-порт! Царство канатов, мачт и скрипящих на волнах корпусов. Я пробиралась меж гор ящиков и тюков, мимо шумных таверн, из которых лилась разноголосая речь десятка наречий, и выходила на самый край длинного дубового причала. Здесь, где доски под ногами уступали место чёрной, дышащей воде, я замирала и смотрела, завораженная. Море в этот час было свинцово-чёрным, усыпанным золотыми чешуйками отражённых огней.

Портовые парусники были невероятно прекрасны. Они покачивались, как усталые великаны, их высокие мачты упирались в звёздное небо, а белые паруса, убранные на ночь, были похожи на сложенные крылья. Парусники хранили молчание о бурях, о чужих берегах и о свободе. И если бы у меня не было своей более великой цели, клянусь, что я бы не раздумывая, сделала всё, чтобы стать частью морской команды.

На причале иногда я снова пыталась воззвать к своей магии. Стоя спиной к спящему городу, глядя в бескрайнюю темноту, я протягивала руку к воде и представляла, как от моих пальцев побегут по чёрной глади мои голубые искорки. Вот было бы красиво!

Я взывала к морю, к ветру, к той части себя, что, как мне казалось, должна была откликнуться на этот древний простор. Но в ответ был лишь шёпот прибоя да крик чайки. Ни одной искорки!

Тогда я просто садилась на холодные камни, куталась в плащ и смотрела на морскую гладь, набираясь душевных сил для нового дня.

Вверх, в богатую часть города, я пока не поднималась. К слову, здесь, в порту, меня интересовало ещё кое-что. Далеко-далеко справа у кромки моря возвышалась скала. А на ней блистало каменное строение. Я уже знала, что там находилась Школа боевых магов.

Магическая школа загадочно возвышалась на скале, как корона на голове великана. Её башни из светлого камня были острыми и тонкими, будто кристаллы льда. С берега казалось, что она не построена, а выросла сама собой. Ночью в её длинных окнах мерцали таинственные огоньки, и от этого школа выглядела ещё более таинственно, словно жила по своим нечеловеческим законам.

На ту скалу я смотрела с особым чувством. Ах, если бы во мне проснулась магия, можно было бы попробовать попасть туда, чтобы стать сильным магом. Но увы.

Я искала вдохновение в простом. Однажды, пока Грета была на рынке, я отыскала на её пыльной полке старинный фолиант «Сладости королевских садов». И, затаив дыхание, решилась на эксперимент.

Я украсила яблочный пирог хрустальными лепестками из засахаренных роз. Кропотливо, один за другим, обмакивала нежные лепестки в винный сироп, потом в сахарную пудру, пока они не становились похожими на съедобные самоцветы. Пирог получился великолепным, да так, что я сама невольно залюбовалась! Однако мадам Грета, увидев моё творение, не одобрила меня, как я ожидала, а нахмурилась.

– И на кой, милая, эти дворцовые замашки? Наш народ сытость ценит, а не мишуру.

Но пирог купили в тот же день, отдав за него вдвое больше. Женщина в дорогом платье сказала, что новинка на нашем прилавке напомнила ей о садах её детства. Грета долго молчала, разглядывая монеты.