Моя лазурная богиня

История Сайласа

Мирель

***

С того памятного происшествия минуло несколько недель. Мои недоброжелатели, видимо, осознали, что перешли все границы, и мелкие пакости на время утихли. Я же старалась лишний раз не попадаться никому на глаза, проводя всё больше времени в тишине библиотеки в обществе Сайласа.

Я и сама не заметила, как начала ждать этих встреч. Ждать наших тихих разговоров, тех мгновений, когда наши руки случайно соприкасались. В такие секунды по телу разливалось странное, щемяще-сладкое тепло.

Вот и сейчас, пока за окном шумел дождь, я сидела, склонившись над древним фолиантом, пытаясь вникнуть в хитросплетения королевских династий. Информации было так много, что голова шла кругом, но хуже всего было чувство отчужденности. Ведь во мне текла кровь всех этих славных правителей! Но их пиры, битвы и судьбоносные решения казались мне такими далекими...

Я задумалась, уставившись невидящим взглядом в пергамент, как вдруг между пальцев что-то дрогнуло. Едва уловимое движение воздуха, легкое покалывание – и над моей ладонью вспыхнул крошечный голубой огонек. Он трепетал, словно крыло бабочки.

Сайлас, сидевший напротив за разбором пергаментов, завороженно замер, а потом осторожно протянул руку и осторожно накрыл снизу мою тыльную сторону ладони своими холодными пальцами.

– П

охоже на бабочку, – выдохнул он.

– Мне тоже так показалось, – прошептала я в ответ.

– Попробуй создать её, – предложил он.

Я сосредоточилась, представив, как из голубого пламени рождается тельце, как расправляются нежные крылья. И огонек послушался! Над моей рукой затрепетала прекрасная, эфирная голубая бабочка. Ого, значит, я способна не только разрушать, но и созидать!

– Так красиво... – произнес Сайлас едва слышно, будто боясь спугнуть это чудо. – Только почему-то я чувствую в твоей магии грусть. Почему, Мирель?

Я растерялась. Никто никогда не говорил о моей магии в таких словах. Все видели в ней лишь хаос и угрозу. После случая с Реймондом и исчезнувшим столом я несколько дней тряслась от страха, что меня выгонят из школы.

– Наверное, потому что я её боюсь, – призналась я, глядя, как бабочка складывает крылышки и тает в воздухе. – Я не знаю, на что она способна.

Сайлас покачал головой, и непослушная прядь волос упала ему на лоб.

– Но ведь магия – это часть тебя, Мирель. Как твои мысли, как дыхание. Её не надо бояться. Её надо... – он замолчал, подбирая верное слово.

– Что? – еле слышно спросила я.

– Принять, – закончил он. – Принять себя настоящую. Вместе с твоим чудесным даром.

Я набралась смелости. Вопрос давно вертелся на языке.

– Сайлас... Откуда ты такой мудрый? Как ты вообще оказался в Школе магии?

Сайлас замер. Повисла долгая пауза, наполненная лишь шумом дождя. Когда он поднял на меня глаза, в них плескалась странная смесь печали и решимости.

– Тебе правда интересно?

– Очень! Но если тебе больно об этом говорить, то считай, что я ничего не спрашивала.

– Нет-нет, – Сайлас провел рукой по лицу, убирая с глаз непослушную белую прядь. – Я расскажу. Наверное, и правда пора. Хотя не обещаю, что это будет легкая история.

Он замолчал, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь стены библиотеки, в то прошлое, которое, как я вдруг поняла, до сих пор причиняло ему боль. Я не торопила.

– Видишь ли, Мирель, – начал он тихо, – я здесь, потому что мне больше некуда идти. А книги... книги – это единственное, что осталось у меня от дома. Ну и потому, что у меня здесь есть некие... обязательства.

Дождь за окном усилился, капли забарабанили по стеклу, словно торопя его. А я сидела, затаив дыхание, чувствуя, что сейчас услышу то, что он не рассказывал, наверное, никому.

***

Сайлас

***

Я родился в семье книжных мастеров в небольшом городке, далеком от мира магии. Люди там жили простые, работящие, далекие от всяких чудес.

Детство мое было счастливым. Я до сих пор помню, как отец, сгорбившись под лампой, с благоговением вырезал узоры на кожаных обложках. Его грубые пальцы с темными от дубильных растворов ногтями творили настоящую красоту.

А мама сидела рядом, склонившись над переплетным станком, и шелковые нити в ее руках оживали, сшивая рассыпающиеся страницы. Моя мама умела возвращать к жизни умирающие книги! Ей несли безнадежные, древние тома, и под её пальцами выцветшие буквы обретали четкость, а потрескавшиеся переплеты – былую гордость.

Я был обычным ребенком, любящим своих родителей. Но когда мне исполнилось пять лет, случилось нечто странное. Однажды утром я услышал, как книги... плачут.

Это было невыносимо. Я замкнулся в себе, перестал выходить на улицу и только гладил потрепанные томики, пытаясь облегчить их боль.

– Такой маленький, а всё с книгами сидит! – ворчала соседка Сильва, заходя к маме за солью. – Что это с ним?

– Не знаю, – пожимала плечами мать. – Он ведь и читать-то толком не умеет!

Но как я мог объяснить, что слышу, как стонет потрепанный томик сказок на верхней полке?

А потом старинный фолиант сам раскрылся передо мной с тихим вздохом.

– Ты слышишь нас? – прошелестел голос, похожий на шум осенней листвы.

Я кивнул, боясь пошевелиться. Книги рассказали мне, что они чувствуют боль, когда их рвут или сжигают. Но хуже всего, когда их переписывают с ошибками, искажая саму их душу.

– Но ведь мама вас чинит!

– Чинит. Мы терпеливо ждем и рады, если можем с кем-то поделиться своей болью. Так нам легче.

Мне же легче не становилось. Мне было всего пять, чинить книги я не умел, а от постоянного потока жалоб и собственного бессилия начал угасать. Пока однажды не расплакался и не признался матери. Свой дар я тогда считал проклятием и в панике твердил: «Мамочка, я проклят!».

Мать в страхе отдернула руку. Они долго шептались с отцом, и он не придумал ничего лучше, чем запереть меня в кладовке.