Моя лазурная богиня

Неожиданная помощь

Мирель

***

Следующие несколько дней слились в один странный ритуал.

Я, как и положено безликой служанке, приносила Эдриану еду – изысканные яства, которые он с ледяным безразличием ковырял серебряной вилкой, – а он, к ужасу и благоговейному шёпоту всей прислуги, каждый раз надолго задерживал меня в своих выстуженных покоях.

Этот маленький, бесчувственный избалованный принц приказывал мне рассказывать обо всём на свете!

О моей «любимой» деревне Тенемость, которую я не то, что видеть, даже вспоминать не хотела! О тёмном лесе на её окраине, где папоротники вырастают выше пояса, а вековые дубы хранят свои непритязательные тайны. О том, как терпко и влажно пахнет земля перед самым дождём, и каким вкусным сразу после становится воздух. Как жужжат пчёлы в знойный полдень, и как стрекочут в траве сверчки...

Каждый раз «высочество» слушал меня, не шелохнувшись. Впитывал каждое слово, каждый образ, как высохшая земля первый дождь. Пытался представить себе другой мир, в котором ему, заложнику собственной крови и магии, никогда не приходилось оказываться.

Маленький узник в каменных стенах замка!

Да, потихоньку он переставал быть для меня тем бессердечным чудовищем, что явилось на кухню в первый день. Теперь я видела только мальчишку, запертого в золотой клетке, обречённого на вечную стужу внутри себя, который отчаянно, даже не умея этого назвать, пытался понять – что же такое он в этой жизни упустил?

– А что такое боль? – спросил он однажды, бесцеремонно оборвав мой рассказ о том, как я в детстве не заметила камень, полетела вперёд и расквасила себе нос. Уух, больно! Да ещё и от тётки Махры потом за подранный подол нагоняй получила!

Я застыла, не сразу осознав вопрос.

– Ты сказала, когда ударилась, тебе было больно. Каково это? Объясни. – В его взгляде не читалось ни жестокости, ни понимания, как это. Лишь слабое любопытство.

Как объяснить слепому, что такое цвет?

– Это… будто внутри, в том месте, куда пришёлся удар, внезапно вспыхивает огонь. Очень резкий, яркий и злой. Он орёт тебе, чтобы ты обратил на него всё внимание, и ты не можешь думать ни о чём другом, пока он не утихнет.

Эдриан задумался, его маленькие пальцы медленно, почти музыкально, барабанили по резной ручке кресла.

– Я хочу попробовать.

– Что?!

– Ударь меня. – Он склонил голову, подставляя гладкий, фарфоровый лоб.

Я отшатнулась. Он сошёл с ума? Маленький принц, наследник, единственный сын королевы Вейс – хочет, чтобы я сейчас его ударила? Ну да, конечно, меня потом за это по головке погладят. Прощай, конспирация, здравствуй, виселица!

– Ваше высочество, я не могу… Я не смею! – лихорадочно придумывала я, как избежать этой просьбы. В попытке познать мир сегодня «высочество» зашел слишком далеко!

– Мира. – Он произнёс моё имя с той спокойной настойчивостью, от которой невозможно отмахнуться. – Обещаю, что я никому, ни одной живой душе не скажу. Я просто хочу понять, ну пожалуйста!

Я посмотрела в его глаза и вдруг поняла, что ему и правда жизненно необходимо знать, что чувствуют другие. Чтобы не быть таким бесконечно одиноким.

Вздохнула, повинуясь нелепому порыву, и легонько, чисто символически, щёлкнула принца по идеально гладкому лбу.

Он нахмурился. Чуть сдвинул брови.

– Ну и ничего. Я ничего не почувствовал. Не по настоящему эта твоя боль.

В его голосе прозвенело такое искреннее детское разочарование, что я придумала кое-что другое.

– Подождите, ваше высочество. – Я сама не знала, зачем это делаю. – Дайте руку. Я не хочу причинять вам боль, потому что, поверьте, это и правда очень неприятно. Я хочу показать вам другие ощущения.

Эдриан протянул ладонь, и я осторожно прижала её к своей тёплой, чуть раскрасневшейся от волнения щеке. А потом незаметна добавила изнутри немного своих голубых искорок.

– Чувствуешь?

Его глаза расширились. Эдриан замер, боясь пошевелиться.

– Твоя щека... тёплая… – выдохнул он едва слышно. – Очень тёплая.

Так, стоп. Он знает, что такое тепло? Значит, когда-то давно принц был вполне себе обычным ребёнком, а теперь от всех ощущений у него осталась только память. Бедный! Но магический резерв у меня не бесконечный, нужно уходить под благовидным предлогом!

– Ну вот и славно, ну вот и хорошо. Ваше высочество, мне к своим обязанностям надо возвращаться, меня на кухне потеряют! А мы вам должны ещё лимонных пирожных успеть напечь.

– Мира, ты вернёшься?

– Вернусь, – серьёзно пообещала я. – С вашими любимыми пирожными и вернусь.

Принц смотрел на меня своими огромными глазищами, и в их ледяной глубине я видела что-то, похожее на доверие.

***

Чуть позже мы опять сидели в его бесконечно пустой, стерильно-холодной комнате. Я рассказывала про первый снег в деревне, как он мягко, неслышно укрывает всё вокруг, превращая мир в белую сказку. Как лепила снеговика, загребая снег в валенки. И как тётка Махра... ругала меня, да.

– И ты вот так комкала снег и… лепила из него шары? – переспросил Эдриан. Он сидел недвижимо, но его пальцы гладили подлокотник кресла, будто пытаясь нащупать под пальцами колючий снег.

– Ага.

– Зачем?

– Зачем-зачем... Чтобы было весело.

Это и правда было весело. Снеговик с ведром на голове напоминал мне противного Грана. Получился у меня тогда Гран – жестяная башка.

Уголок губ «высочества» дёрнулся. Неужели, я вижу перед собой эхо улыбки?

– «Весело»… – повторил он, пробуя слово на вкус. – А что такое «весело»?

Я открыла рот и закрыла. С каждым разом всё сложнее и сложнее. Приходится напрягать всё своё воображение, чтобы подобрать нужные слова и сравнения!

– Помнишь, как тебе было тепло сегодня?

Эдриан кивнул.

– Вот и весело, это… когда внутри становится тепло и легко. Когда забываешь обо всех проблемах, обо всём плохом, и просто чувствуешь себя живым.

Маленький принц серьёзно кивнул, бережно укладывая каждое слово в свою ледяную память. Словно сокровище, которое никто никогда у него не отнимет.... Я задумалась.