Моя лазурная богиня

Гроза и Отражение

Деймонд

***

На завалявшиеся у меня медяки мы нашли убежище на чердаке над мастерской старого краснодеревщика. Воздух здесь был пропитан сладковатой гнильцой лака и терпкой горечью древесной стружки. Пыльные лучи, пробивавшиеся сквозь забитое досками слуховое окно, выхватывали из полумрака клубящуюся взвесь.

Я прислонился к стене, переводя дух. Подъём по шаткой лестнице дался тяжелее, чем должен был. Ноги дрожали от усталости, в боку противно кололо после беготни по подземельям. Хаос, как же мне не хватает моей магии!

Первым делом я скинул перевязь с мечом. Бесполезная тяжесть, пока мы здесь! А затем бесшумно спустился во внутренний дворик. Огляделся: ни души, только куры копошатся в пыли да на верёвке сохнет чьё-то тряпьё. Я сдёрнул с неё первое, что попалось под руку: простое, поношенное платье из грубого полотна, выцветший платок и видавший виды передник.

Вернувшись на чердак, я молча бросил этот узел Мирель. Она переоденется, когда придёт в себя. Сейчас девчонка сидела на куче старой ветоши, закутавшись в плащ Сайласа, и смотрела в одну точку. Даже в полумраке было видно, как она бледна.

Тьма, мне было очень больно, но я оставил их вдвоём на чердаке. Я был вынужден уйти, когда Сайлас молча опустился перед ней на колени и обнял за ноги, прижимаясь лицом к её коленям. А она... тут же прижалась к этому... выдохнула что-то.. кажется, его имя, а следом зарылась лицом в его плечо.

К кому? Есть ли у меня теперь право придумывать ему насмешливые прозвища? В их позах было столько доверия, столько невысказанной нежности, что у меня внутри сначала всё перевернулось, а потом сжалось в тугой, болезненный узел.

Я смотрел на них всего секунду. Этого хватило, чтобы почувствовать себя лишним в этом тихом ритуале, где двое, переживших ад, просто держались друг за друга.

Отвернувшись, я почувствовал, как желваки на скулах ходят ходуном.

– Я ненадолго. – Мой голос прозвучал хрипло. – Мирель слаба, ей нужна еда. И так... посмотрю, что на улицах творится.

Книжник кивнул, чуть наклонив своё бледное лицо, которое в полумраке казалось высеченным из мрамора, холодного и мёртвого. Впрочем, он и был мёртвым. Но Мирель это, похоже, не волновало.

Я вышел в город, стараясь ступать как можно тише, хотя шаткая лестница предательски скрипела под сапогами. Улица встретила меня привычной вонью Эдельвейса.

Каждый шаг по неровной брусчатке отдавался в висках унизительным напоминанием: ты слаб, у тебя нет магии, за тобой охотятся, ты никто в этом городе. А главное: у тебя нет будущего с той, ради которой ты рискнул всем.

Мысли эти жгли сильнее, чем старые раны.

Я зашёл в мясную лавку, купил на оставшиеся гроши кусок сала. Потом у булочника выпросил отдать почти за бесценок чёрствый вчерашний хлеб, но хотя бы без плесени, а у разносчика взял горсть мелких яблок.

Расплачиваясь последними медяками, я не забывал зыркать по сторонам, выискивая в толпе знакомый блеск королевских лат. Надо было всё же оставить пару золотых из тех, что мы отдали лейтенанту. Не спускать всё на подкуп этой жадной крысы.

Вспомнив лейтенанта, которого я вырубил в подземелье, я поморщился. Парень должен был очухаться через пару часов, если ему повезло.

С покупками в руках, обратно я решил пройти мимо Главной площади, одним взглядом оценить обстановку.

Выйдя к фонтану Четыреликого, я замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Что?

Мирель? Не может быть! Но именно она стояла у фонтана, как навязчивая галлюцинация. В каком-то совсем другом сером грубом платье, с неприкрытыми синими волосами, на которых тускло поблёскивали следы бурой краски. Волосы лежали на её плечах вызывающе ярким пятном, притягивая взгляды прохожих.

На мгновение я прирос к месту. Я видел её своими глазами пятнадцать минут назад. Мирель сидела на чердаке, закутанная в плащ Сайласа. Как, скажите на милость, она могла оказаться здесь быстрее меня? И главное, зачем?

Она стояла ко мне спиной, слегка наклонив голову, будто рассматривала струи фонтана. Я сжал челюсти до скрежета зубов. Безумие! Чистое безумие! Её рассудок совсем помутился?

Я ринулся к ней, забыв об осторожности, схватил её за плечи, грубо разворачивая к себе, готовый тащить в укрытие.

– Ты что творишь?! – прошипел я, вглядываясь в лицо. – Самоубийством решила заняться?

И осёкся.

В её синих бездонных глазах не было ни капли узнавания, ни тени страха, ни той бури ненависти, что всегда теперь кипела в Мирель, когда она видела меня. Не было вообще ничего из того, что должно было быть. Лишь какое-то странное, почти детское любопытство.

– Я... вышла, – тихо сказала она, и голос звучал плоско, монотонно, лишённый привычных интонаций.

Тут мой взгляд упал на её щёку. И мир снова рухнул.

На её лице алел свежий порез. Безобразная линия тянулась от скулы почти до самого подбородка, рассекая нежную кожу. Края раны припухли, запёкшаяся кровь чернела в глубине пореза. Кто-то полоснул её совсем недавно.

– Это что? – мой палец сам потянулся к ране, но я отдёрнул руку, боясь причинить боль. – Кто это сделал?

Вместо ответа её собственная рука медленно поднялась и накрыла мою, прижимая мою ладонь к щеке. Её пальцы были прохладными . Она посмотрела на моё лицо, потом робким, неуверенным жестом тронула мои волосы на виске.

– Такие тёмные... – выдохнула она. – И жёсткие.

Внутри меня что-то оборвалось. Ледяная игла страха пронзила позвоночник, спустилась ниже, сковала внутренности. Рассудок пташки не выдержал. Темница, голод, страх – всё смешалось в её голове, и теперь она смотрит на меня как на незнакомца.

– Мирель, – я сжал её плечи, встряхнул, заставляя смотреть в глаза. – Посмотри на меня. Ты меня помнишь? Скажи, кто я?

Она моргнула. Длинные ресницы дрогнули. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность, но не узнавание. Губы приоткрылись, но ответа не последовало. Вместо этого она снова уставилась на моё лицо, будто пыталась прочесть по морщинам и шрамам, кто я такой.