Моя личная дьяволица

пролог. Аперитив

До отправления поезда осталось чуть меньше минуты. Ледяной дождь, напоминавший осколки стекла, рассыпался со звоном о металлическую крышу крохотного вокзала. Проводники в серых костюмах стали медленно возвращаться по вагонам. В небе блеснула молния, словно дав команду составу начать движение. Огромный механический монстр чуть качнулся, заскрипев рельсами.

Двери вокзала распахнулись. Черная фигура стремительно выбежала из здания и пулей летела к поезду, который медленно стал скользить по рельсам. Холодные капли били ему в лицо, пытаясь ослепить, сбить с пути, но он не смел остановиться. Адреналин в крови закипал, и у него открылось второе дыхание.

Черная фигура совершила звериный рывок и запрыгнула на ходу в движущийся вагон. Проводница, женщина в возрасте, взвизгнула, а затем принялась осыпать пассажира оскорблениями. Но тот лишь достал свой паспорт из барсетки, которую он так жадно сжимал в руках, прижимая к груди:

— Вы вообще с ума сошли, молодой человек? – не унималась разъяренная проводница, — Вас ничего не смущает?

— Смущает, — Ответил Гриша, — Я не успел покурить на перроне.

Это оказалось слишком просто. Как в фильмах: Купить билет и запрыгнуть в поезд. Просто потому что. Осталось только наблюдать, как этот город тает во мраке ночи. Его больше не существует, он исчезнет завтра утром, вместе со всеми его воспоминаниями.

Гриша бессильно рухнул на свою нижнюю полку в плацкарте, не разжимая пальцев на черной барсетке. Она обжигала его кожу, впивалась шипами, но он не смел ее отпустить. Четыреста двенадцать тысяч. Цифра, которая отпечаталась в его мозгах, как клеймо. Он заплатил куда большую сумму, чтобы оказаться здесь. Но почему они все еще кажутся такими липкими?

— Прости меня, мамочка, — он слегка поглаживал барсетку, словно котенка,— Ты сама говорила, что это на черный день. Вот он и настал – самый черный из всех возможных…

Вагон слегка покачивало, словно пытаясь усыпить всех пассажиров. Размеренный стук колес сливался с тихим гулом и стуком капель дождя по стеклу. Где-то в глубине вагона горел свет. Запахло бич-пакетом. В животе Гриши заурчало. Чувство тошноты не отпускало его весь день. Но не от голода, не от укачивания, а от странного металлического вкуса на языке.

— Сынок, ты чего не ложишься? – Женский голос в темноте заставил его вздрогнуть. По спине пробежали мурашки.

На полке напротив понялась незнакомая женщина, прикрываясь белым пододеяльником. Она тепло улыбнулась Грише и спросила:

— Небось, голодный? Давай угощу тебя…

— Спасибо, не надо. – сухо пробросил Григорий, — Я уже ложусь спать.

Гриша перевернулся лицом к стене, положив под голову все ту же черную барсетку.

— И правильно. Высыпайся, сынок. Скоро приедем…

— Не надо!... – Объемный бас разрезал тишину вагона, и тут же сорвался на полуслове. И вновь повисло молчание.

— Я тебя чем-то обидела? – с жалостью спросила женщина.

Но ей не ответили. Ком, подступивший Грише к горлу, не позволил издать и звука. Он сжал веки так сильно, чтобы ни одна слезинка не смела вытечь из глаз. К черту.

Больше не существует ничего, что сзади. Только то, что ждет его на рассвете. И все будет хорошо. Но почему тогда так ноет в груди? Наверно, невралгия.

Все закончилось на рассвете. Быстрый поезд дрогнул, пошатнулся и замер на месте, едва не скинув уснувшего Гришу с полки.

Рыжее небо накрыло шумный вокзал. Как только двери вагонов распахнулись, из них посыпались сотни людей. Но Гриша, ступив на подножку, замер. Втянув полную грудь воздуха, он внезапно опьянел. Он ожидал запах асфальта, машинных выхлопов… Но первое, что он чувствует – сладковатый дух свежей выпечки из круглосуточной кафетерии и металлическую свежесть после дождя.

— Чего встал? Шевелись! – толчок в спину выпихнул Гришу из вагона. Ступив на брусчатку, он пошатнулся. Земля под ногами оказалась такой крепкой.

Сжимая барсетку, он на мгновение прикрыл глаза, чтобы послушать этот вокзал. Под шум колес поезда, рупор над его головой четко проговаривал: «Скорый поезд Москва-Адлер отправляется с третьего пути…». Сотни людей вокруг не переставали все время что-то обсуждать. Вслушиваясь в их разговоры, Гриша улавливал неизвестные ему слова на других языках.

Каждый его шаг был словно ритуалом. Он ощущал масштаб гранитных плит под его ногами, отполированных миллионами шагов. Они не давили, они несли его, давали опору. Колени еще тряслись, но с каждым следующим шагом Григорий становился все увереннее.

В гигантском, идеально прозрачном витринном стекле вокзала он видит свое отражение, наложенное на бегущие строки табло с пребывающими поездами. Перемешиваясь с красными буквами его лицо выглядело зловещим. Оно будто решило напомнить ему: От себя не убежишь. Не забывай, что ты натворил, ублюдок.

Он забежал в первый попавшийся магазин и с гордо поднятой головой попросил у продавщицы пачку сигарет. Его рука скользнула в барсетку, словно в пасть дикого зверя, откуда он достал фиолетовую купюру. Рука не дрожала, но пальцы были холодные.

— Сдачи не надо.

Выходя из вокзала, его уши заложило от шума автомобилей. Огромная сталинская высотка на фоне потемневшего бардового неба вскружила ему голову. Гриша поднял голову, вдыхая этот город полной грудью, освобождая сердце от коварных цепей.