Моя маленькая любовь

Пятьдесят третья

Лавинья сбросила с себя накидку, а затем отдала Берроу перчатки и шляпу.
— Благодарю, — кивнула она Берроу,ноги ее буквально прилипли к полу, и ей стоило немалых усилий заставить себя продолжить путь.

Шумно вздохнув, ее провожатый распахнул дверь и вытянулся во весь рост. Пора входить.
Но она медлила. За дверью могла ожидать ловушка. Пока она так стояла в нерешительности, в дверной косяк вонзилась свеча, а за нею последовал шквальный залп еще шести таких же, рикошетом отскочивших от стенки. Берроу , уворачиваясь, шевелил губами, — наверное, считал про себя. Потом громко произнес:
— С этого подсвечника — все, миссис. Пока вам ничего не грозит.
Воодушевления этим приятным известием, Лавинья вошла в дверь.
Она не стала приглядываться к разбросанным по полу книгам .

В глазах Девлина ,напряженно мерцали какие-то адские огни. Растрепанные черные волосы торчали клочьями, словно хозяин , выдирал их на досуге. Кресло было повернуто к двери ,как будто он хотел видеть как она войдёт .
Ноги у него длинные.

На Девлина надели халат черного шелка, а снизу это одеяние укоротили, чтобы полы его не могли запутаться . Халат не застегивался и был лишь перепоясан в талии, и черный шелк только слегка прикрывал до пояса голое тело.
Под халатом, кроме каких-то панталон, не было ничего.
Девлин выпрямился. Черный шелк скользнул вниз, по предплечью одной руки, так что запах на груди превратился в очень смелое декольте, позволяющее оценить телосложение немощного инвалида.

Лавинья перевела глаза на его лицо.

Она обнаружила на нем насмешливо-злобную гримасу — ему явно хотелось поиздеваться над нею.

Только рука выдавала его беспокойство: пальцы так крепко вцепились в большие деревянные подлокотники что даже суставы побелели.

— Что это вы себе позволяете? — с наигранным удивлением спросила она. — У вас сегодня такое плохое настроение ?

Улыбочка Девлина слегка поблекла.
— Полагаю, мне удастся немного поупражняться в хороших манерам.

Губы его поджались, ноздри стали совсем плоскими.

Реакция оказалась непредсказуемой: вдруг неистово взмахнув рукой, он схватил тяжелую книгу и запустил ею в то место где должна была находится Лавинья.

Девушка охнула от неожиданности . Раздался резкий грохот упавшего тома и довольный хохот Девлина. Лавинья вздрогнула. Что это — ярость отчаяния или вседозволенность самодура?

— Вы ведете себя, как взбесившийся пес.

— А вы — стерва.-Девлин угрюмо буркнул:
— Стерва и есть. Если не похуже еще.

В чем, в чем, а в выдержке ей не откажешь.

Многое бы он дал, чтобы увидать, каким оно станет, это чистенькое личико, на подушке в его постели. Уж тогда бы он показал, кому положено командовать.

Ну ничего. Он с ней еще расквитается.

— Меня и не так еще называли. — Лавинья невозмутимо поправила выбившийся из волос локон. — И мужчины подостойнее вас этим грешили.

Неужто нет на нее никакой управы?

Он, так любивший бродить пешком и скакать верхом, теперь в креслах . Да еще против своей воли. Как тварь жалкая, червь беззащитный, с которым всякий может творить, что ему заблагорассудится.

И любой волен насмехаться над его немощью.

— Мы когда-то танцевали вместе. Подступившие воспоминания опять разбередили душу.

— А вы меня поцелуете? — прохрипел Девлин.
— Я теперь безобидный, как ягненок.
«Скорее, как голодный тигр», — подумала Лавинья.
И у нее хватило глупости погладить тигра и послушать, как он мурлычет.
Лапа тигра продвигалась по ее ноге все выше и выше, прикасаясь так а бережно, что она почти ее не ощущала.

Девлин осмелился и притянул ее к себе, и она не воспротивилась.

Держал он ее так бережно, что их тела едва соприкасались, и Лавинья поразилась, откуда у этого грубияна столько нежности.

И вот, наконец, он ее поцеловал.
Губы она в ответ не раскрыла, так что поцелуй пришелся куда-то в уголок рта, да еще его отросшая щетина колола ей щеку.
В общем, восторга Лавинья не испытала.
Хриплым, откуда-то из глубины груди идущим голосом он прорычал:
— Попробуем еще раз.
И, отбросив все свои нежности, властно, по-мужски схватил Лавинью и прижал ее к своей груди, так что она едва могла пошевелиться.
А она позволила ему и это.
Двумя пальцами он закрыл ее глаза, а потом сдвинул волосы со лба, наклонился и стал целовать, слегка покусывая ее губы. А когда она раскрыла их в ответ на его поцелуи, то почувствовала его язык, прикасавшийся к покусанным местам, словно стараясь смягчить даже эти, такие слабые укусы. Она поняла, что Девлин выпил — ощущался запах бренди — и что ему нравится нежно и бережно касаться языком внутренней поверхности ее губ. Казалось, ее губы для него — как дорогой леденец, который должен медленно таять во рту, продлевая наслаждение.
И сама Лавинья буквально таяла в его объятьях, почти бездыханная, и ждала, что он еще придумает.
Теперь руки Девлина ласкали ее грудь, поглаживая, пробуя на вес, а губы по-прежнему не отрывались от ее губ.
Очень осторожно он раскрыл ее губы и прикоснулся языком к ее зубам.

Лавинья отпрянула , напряглась, дивясь его дерзости и особенно тому, что ей эта дерзость, пожалуй, нравится. Девлин повторил попытку, И на этот раз она покорно поддалась, предоставив его языку полную свободу действий. В этих прикосновениях было что-то настолько интимное, что Лавинья, вдруг ощутила острую близость к этому человеку, какой никогда не испытывала ни к кому прежде.
Она очень мало знала его. И далеко не все ей в нем нравилось. Но именно это она почувствовала тогда, когда они танцевали у родителей .Им было хорошо вместе.
— Что, всю работу спихнула на меня и рада, а? — с грубоватой нежностью проговорил Девлин и потерся своей шершавой щекой о ее кожу. — Лавинья приоткрыла глаза и увидела, что Девлин весело улыбается . И тогда она сама потянулась к нему. И он поцеловал ее. По-настоящему. Вкус, прикосновение, настойчивость — все по-другому, не так, как раньше. Не только их губы слились, они и сами раскрылись навстречу друг другу. Поцелуй был глубоким, долгим, в нем исчезли и прошлое, и будущее, оставался только этот миг, который, казалось, будет длиться вечно.
— Полковник , миссис . Остановитесь , довольно!Лавинья почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо, а потом до нее дошел суровый и властный голос Мери .
— Полковник ну-ка, отпустите ее. Отпустите ее немедленно, сию минуту!