Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников

Глава 29. В чужой шкуре сладко не бывает

Это оказывается так сложно – быть простой тенью. Ощущать как рвутся прочь от тебя частички тебя самого, твоей сущности, твоей жизни, твоей силы… Испытывать боль, каждое мгновение, когда это происходит. И в то же время – испытывать нестерпимую муку от того, что все твое существо жаждет принять постоянную форму. У него осталось так мало времени. Так мало возможности вернуть себе… Что?

Стать кем-то, но кем?

Я не сразу понимаю, что вот это мрачное будто накрытое покрывалом сумерек, практически непроглядной мглы, расцвеченное яркими пятнами чужой силы – мир, каким видит его Каркуша. Мне призодится сначала свыкнуться нестерпимой болью его бытия – и лишний раз ощутить как вздрагивает сердце. Есть в этом ощущении что-то знакомое. Но тень узнавания звучит так слабо, что только сосредоточившись на ней – я тут же её упускаю.

- Соберись. У нас мало времени!

Теперь я слышу голос фамильяра иначе. Не сварливым вороньим, а потусторонним, звонким, и исполненным такой муки – что моя осоловелость от нового состояния слетает, как будто скорлупа с расколотого ореха. Он где-то тут?

Прежде чем я успеваю сообразить, что вероятно смотреть надо как-то иначе – картинка за вороньими зрачками приходит в движение. И слепит меня пестрыми яркими пятнами. Приглядевшись, я замечаю, что это не просто пятна, а ауры. Меня ослепили мои же дети, спящие под шерстяными Хвариными одеялами. Такие беззащитные, и такие сильные одновременно.

Под кожей Геллы шевелятся тонкие яркие густо-зеленые нити силы. Блеклая светло-лиловая аура Лелеи потихоньку наполняется цветом и уже меньше походит цветом на линялую половую тряпку. Маленький волчонок Левко – темно-алый, хищный, держит ушки на макушке, вздрагивает во сне. На фоне остальных сильно выделяется аура Вика – светлая и переливающаяся разными цветами.

- Может делом займемся? – ехидно звучит будто над самым ухом голос Каркуши, - мои силы не бесконечны, а без меня ты далеко в память не зайдешь, ты еще не готова.

Будто желая показать мне весь предел моих возможностей он буквально разворачивает голову в другую сторону. И я вижу … Себя.

Картина мягко говоря удивительная.

Потому, что совершенно внезапно аура у меня вполне себе наполненная силой. Переливчато-синяя, с вкраплениями светло-лилового и густого- зеленых оттенков. Но тускнеет она действительно на глазах – по какой-то неведомой причине сила, предназначенная для этого ритуала исчерпывается выпивая мой неприкосновенный запас гораздо быстрее чем, мне бы хотелось.

А значит... Времени и вправду мало. О всех делах подумаю потом.

- Показывай, - то ли шепчу, то ли думаю – и мир за границей вороньих зрачков подергивается пеленой.

- Если бы я знал, что… - его голос дрожит от напряжения и боли.

- Начни с начала…

- С начала чего… — я слышу в потустороннем голосе фамильяра такую человеческую растерянность, что понимаю — он не кривит душой. Потому что все это время я имела дело с тенью, у которой даже памяти о себе — только жалкие ошметки.

— Покажи то, что ты помнишь, — это произношу я, но вопрос мне не принадлежит. Оказавшись внутри сущности фамильяра я четко чувствую это — этот тихий посторонний голос, который задает мне направление. И кажется — не в первый раз. Каркуше этот голос, звучащий в моем хорошо знаком. Интересно…

Дух снова неровно всхлипывает, но все же этот плотная мгла, каким он видел мир на миг становится непроглядной, а позже — рассеивается, окуная меня в другую, более яркую, хорошо знакомую и — наполненную чужими ощущениями и мыслями картинку.

***

Его разбудил запах крови и магии. Разбудил и потянул вперед. Потому что кровь – это всегда пища, продление мучительного существование, еще один день выигранный у наступающей смерти, а кровь наполненная магией…

Вкусно! Сытно! Может быть, даже эта мучительная боль, что терзает его каждую секунду бытия, уймется хотя бы на час? На миг?

Он знал, что с тех пор как поселился в этом лесу – в него перестали ходить колдуны. И вправду ведь – кто осмелиться сунуться в лес, если в нем пропадают даже опытные ведьмаки, специализирующиеся на уничтожении нечисти. Он мог бы собраться и сменить место жительства. Там снова была бы еда, снова перестал бы глодать этот невыносимый страх от того, что с ним будет, когда утечет последняя нить силы, на которой держится его существо – но где-то внутри тлела искра сомнения, что ему стоит это делать…

Снова улетать.

Снова нести смерть.

Не ради жизни даже – ради продления этой чертовой муки, что раздирает его каждую секунду бытия.

Неправильно.

Недостойно.

Но если добыча сама пришла к нему на порог…

Он нашел её быстро, буквально у себя под носом. Точнее их – женщину с удивительно дурманным, сладким запахом и мальчишку, по следам которого шла смерть. Устроившиеся на ночлег на в охотничьем скворечнике, они оба делали свое дело. Женщина колдовала. Мальчишка – спал, ожидая разрешения своей участи. И тьма, алчная, голодная, ползла к нему, превозмогая наведенное колдовство.

Она была бы легкой добычей. Они… Он мог уничтожить их обоих, сожрать и её, и мальчишку еще до того, как идущее за ним проклятие настигнет его.

Но…

Кап-кап-кап…

Её кровь капала с опущеной ладони. И воздух вокруг неё вибрировал, призывая на помощь.

Взятое силой – горькое и слабое.

Отданное добром – сладкое и наполненное силой…

Этих законов ему не рассказывал никто, он просто знал их. Как знал и то, что за любую принятую жертву придется платить. Служить чужой воле. Ему это претило. Ему претило любое подчинение.

Он предпочитал горький глоток независимости — сладкому ошейнику рабства. Но…

Еще никогда кровь колдуна не пахла столь искушающе. Будто взращенная феями амброзия, та самая, что распускается в последний день лета, и на её запах в самое сердце леса слетаются все бабочки с окрестных полей, даже те, которые уснули.