Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников

Глава 31. Иное знакомство получается с третьего раза

Земля встречается меня с хищным влажным чавканьем. Как будто и она претендует на кусочек от моего заманчивого, такой пожизненно проблемного мягкого места.

Ну, я по крайней мере дышу. И что-то вижу. А значит — по крайней мере, заклятие которым меня шарахнули — не смертельное. Или — не убивает мгновенно.

Хотя, как это особенно облечает всю мою ситуацию, когда я не могу пошевелить ни единой мышцой — ни на руках, ни на ногах — да даже на лице — ответ пока не ясен.

Пацан нависает надо мной — но злорадства в его лице не проступает. Только острый страх и озабоченность. Будто теперь настала моя очередь вскакивать и драть уши разыгравшему меня паршивцу.

— Все-е в порядке? — протяжно блеет коза и мне остается только скрипеть зубами, глядя как мальчишка кивает ей с облегчением.

— Почему она кричит как баньши? — его голос весь звенит от страха и мне отчасти даже льстит, — она не баньши. Только та девчонка. Я же видел.

Видел.

Ага.

Не то чтобы я сомневалась, что в этот раз мне попался обученный некоторым трюкам мелкий волшебник, но все таки не каждый маг способен различить в полукровке-нелюди конкретную видовую принадлежность. А значит мальчик мне попался не простой, а с особым чутьем. Некромант? Эти различают порождения теней по оттенкам аур. Это объяснило бы, как он решился сунуться в гнездо кикимор, чтобы провернуть весь этот трюк — они же относятся к тем видам чуди, кто покоряется воле некромантов. Кажется, Елагины называли эту чудь “серой” — вроде живая, но не живая. Нитей жизни в их сущности не нашел еще ни один чародей.

Будто подслушав мои мысли — мальчишка тем временем встряхивает тонкие длинные руки, растопыривает пальцы так, как не всякому музыканту под силам. И на кончиках обломанных ногтей начинают плестись тонкие нити из теней. Множество нитей.

Земля вокруг меня начинает чавкать и вздрагивать, будто решает прямо сейчас взять меня и прожевать. Но нет, дело совсем не во мне. Это начала то тут, то там вздыматься глина, начали вырываться из неё истлевшие до самых костей, и почти нетронутые гнилью жертвы кикимор.

На самом деле — кикиморы своих жертв не едят. Только жизнь выпивают, всю до капли, оставляя от попавших в их сети глупцов только сморщенные от старости тела. И эти самые тела накапливаются рядом с их норами. Поэтому после каждой зачистки такой норы любой истребитель чуди обязательно поищет рядом еще и братскую могилу, чтобы сжечь её перед уходом. А иначе — голодные упыри еще лет пять в округе не переведутся.

В окрестностях Тан-Бьерна судя по всему охотники на кикимор не заглядывали. Ну или заглядывали, но не самые успешные, такие что сейчас вставали подчиняясь воле юного некроманта.

Силен, паршивец мелкий. Не одного, не двоих — а чертову дюжину мертвяков вытащил из земли, да не простых — а судя по всему самых боеспособных. Потому что безоружных среди его воинства не было. Кто-то тряс хоть и ржавым, но все-таки мечом, у другого в тонких костяных пальцах лежала тяжелая булава, третий — невысокого роста уже тянул из земли гномскую обоюдоострую секиру.

Мальчишка все-таки выказал слабину — пошатнулся, на колени оперся, кровь потянувшуюся из носа грязным рукавом стер. Ну, как стер — только больше разводов на своем лице оставил.

— Как ты, Никки? — голос Белены совершенно внезапно стал звучать приятно, и даже обеспокоенно. Воистину, боги не знают, что происходит в голове у этих рогатых, парнокопытных и абсолютно подлых созданий!

Коза успела не только съехать в этот же овраг, но и даже подойти к мальчишке, умудряясь даже дружелюбно ему хвостом помахивать. И да — кикиморы её не трогали. Кикиморы вообще затихли, перестали даже протяжными своими, почти птичьими трелями перекликаться.

Все было спланировано. Вообще все.

И кажется, я уже знаю, кто ночевал в моем домике, когда я с детьми осталась в Кукушках. Только почему Белена так охотно ему помогает?

Тоже мне, коза которая гуляет сама по себе.

Отомру — и второй рог стерве обломаю. Чтоб не повадно было.

— Да хорошо все, хорошо, — мальчишка отмахивается и выпрямляется, — есть хочу. Но это потом. Времени мало. Тот мужик мне не понравился, надо побыстрее с ним разобраться. И с пацаном. И с баньши.

Каждое слово — как будто бьет меня по лицу.

Разобраться? Это что он имеет в виду?

Голодная нежить — она пощады не знает. Сейчас этот чертов мальчишка взмахнет худой рукой, ткнет пальцем в сторону нашего лагеря, и скажет “Фас” — и дюжина вооруженных скелетов рванут туда, и сожрут всех и каждого, кто не понравится их недоросшему повелителю.

А именно — Вика. И Геллу! Левко! И абсолютно беспомощную Лелею.

Моих детей!

Бессилие и злость стискивают душу, словно огромным кулаком великана. Кажется – даже новости о начавшейся на меня охоте так сильно не выбивала меня из колеи, как этот мелкий, но такой подлый заговор чужого мальчишки и своей в доску козы.

Что мы им сделали? Мимо шли? Избушку заняли? И что, неужто не мог этот паршивец с козой внаглую ко мне заявиться – что я бы ему кровать его с соломенным тюфяком не уступила? Плошкой каши да чашкой молока бы не поделилась?

Слезы, горячие, гневные обжигают кожу щек. И единственное что у меня получается – зажмуриться, чтобы не видеть, как маленький, явно сумасшедший колдунишка отдает приказы своему войску. Не хочу этого видеть. Не хочу этого знать. А хочу…

Тьма толкается в моей груди, будто сердце внезапно выросло и стало обжигающим черным шаром. Чужая, но такая внезапно податливая. Почти услужливая…

И я её выпускаю. И тут же спазмом сводит легкие. Так хорошо знакомым спазмом – как сегодня ночью, когда Каркуша останавливал время, не дав сопровождавшему нас нагу вмешаться в нашу с ним новую сделку.

Глаза открываются тяжело, будто я завязла в густом киселе.

Но открываются. А мир вокруг – не движется, ни шевелится, ни дышит. Только истекают черными тонкими ареалами все окружающие нас предметы и существа. И коза. И мальчишка. И его мертвяцкая армия.