Моя Мерлина

ХХ

Последний месяц моей жизни, в котором еще хоть как-то мелькала Мерлина, я провел в компании все того же Романа. Часто к нам присоединялся Лев, делая наши траурные попойки по мертвой любви еще более молчаливыми. Кстати говоря, я так и не узнал, почему этот молодой человек находится в таком же печальном состоянии, как и мы все, остальные... Иногда заходила Кира, чье лицо, пронизанное скорбью, наваливало на душу еще больше груза. Когда была Вероника, было много слез. Все эти люди, окружавшие тогда меня, были глубоко несчастны. Мери я почти не видел. Вероника говорила, что она прилипла к Яну намертво, хотя он и шпынял ее по всем углам. Ну, если он так и не избавился от нее в итоге, то не так уж и сильны были его пинки под ее зад.

Утопая в этом болоте страдания, тоски, безответственности, я понимал, глядя на то, как по соседству со мной тонут другие люди, что все это слишком распространенное явление. И дело не в том, что эта история является сопливой любовной дешевой драмой, не в том, что сопли есть у всех ее героев, а больше всего у главного (меня). Дело в том, что мир полон страданий, тоски и безответственности, а нам, не желающим делать какие-то усилия, карабкаться, только и остается, что тонуть в болоте, находящемся на печальной стороне. Если мы не находим в себе сил бороться с меланхолией этого мира, - мы слабаки, а слабакам место внизу. Да прибудет счастье с сильными духом, ибо имеют они на него право. Они, но не мы. Мы жалки в своих стремлениях, попытках, проявлениях. Так и оставаться же нам на наших местах – в помойных ямах собственных чувств. А коли уж нам там не нравится, то придется брать себя в руки, переставать ныть и начинать делать что-то. Ну а на нет и суда нет.

Больше всего мне нравилось находиться с Романом наедине. Мы понимали друг друга, были абсолютно на одной волне. Во многом наша идилия была продуктом нашей депрессии. И чей он лучший друг? Мой? Или моего врага? Хотя Ян и не считал себя моим врагом с того самого вечера, но Мери сделала все, чтобы так считал я. В последствии и Ян принял мою позицию. Тогда он искоренил всю возможную жалость ко мне и к Мерлине и стал вести себя, как бес, в неистовстве ломая жизнь мою и жизнь Мери. Но об этом я еще расскажу.

Всю работу я свалил на любимого заместителя, предварительно удвоив ее заработную плату, так что в гостинице я больше не появлялся. Дома я тоже не появлялся, к слову, вообще. Бывшая жена забрала у меня как-то ключи от квартиры по моей просьбе, так что там все должно было быть в полном порядке. Я поселился у Романа. Мы саморазрушались в руинах его недостроенной квартиры, нам это нравилось. Когда человеку больно, он часто не стремится излечиться от этой боли, а жаждет самоуничтожиться, что мы и делали, заливаясь сомнительным спиртным, даже употребляя наркотики. Второй чудовищный способ самоубийства мы использовали только пару раз. Мне не показалось это удовлетворительным вариантом для приятного самоуничтожения, поэтому я быстро пресек подобные методы. Может казаться странной и смешной моя тяга к общению с парнем, который был младше меня на добрый десяток лет. Еще нелепей выглядит то, что наша симпатия взаимна. Ну а глупее всего выглядело мое им восхищение. Но все объяснимо. Люди сходятся не на почве возрастов, уважают друг друга не по принадлежности полов. Люди притягиваются друг к другу своей внутренней силой. Или бессилием. И юнец может научить почтенного старца. И старик может рассмешить юношу. А наша разница была не столь уж велика, так что, тем более, не было никаких барьеров к нашей тесной дружбе. Просто у нас была какая-то общая FM-волна, вот мы и прикипели друг к другу изначально и без всяких дополнительных мотивов.

Наверное, мне стоит нанести на холст еще немного деталей, чтобы картина прорисовалась еще яснее. Деталей, которые могли бы показать, какими были остатки моего общения с Мери и ее миром.

Был один очень яркий момент... Думаю, он характеризует многое. Я уже начинал сходить с ума, есть перестал, употреблял несколько дней только алкоголь. Это было как раз после второго приема наркотиков. И мне посоветовали обратиться к старой ведьме, так как, по словам моей хорошей знакомой, состояние мое походило на приворот. Ну да, бредящий обессилевший мужик, изнывающий по заурядной девке. И я поехал к ней, к старухе, в эту деревню, которая находилась на окраине области, за 200 км, около того. О том, чтобы сесть за руль, не было и речи. Я вызвал такси. Взял в дорогу пластиковый стаканчик, бутылку колы, бутылку виски, заплатил водителю двойную цену, чтобы в салоне можно было пить и курить, и направился в путь. К моменту приезда (а ехали мы без малого четыре часа) я был прилично пьян. Когда машина пробиралась по грязной деревенской дороге, меня изрядно растрясло, поэтому чуть не вырвало. Дом мы нашли с трудом. Это была покосившаяся просевшая деревянная хижинка в обшарпанной годами и погодой некогда зеленой краске; забор, как мне показалось, лет тридцать тому назад бывший синим, клонился к земле. Погода была пасмурной, но именно над этим старым домом тучи собирались гуще всего, от этого стало жутковато. Я, шатаясь, сражаясь с сугробами, пробрался к калитке, она была отворена. По плохо прочищенной тропинке добрел до дверей в дом, там тоже было не заперто. Я зашел внутрь, спертый запах в сенях поразил мои ноздри. Уняв тошноту, я спросил:

-Есть кто дома?

-Входи, - послышался старческий голос, - да только бутылку брось, а то смердит за версту от тебя, пьянчуга!

Ну и нюх у бабульки... Действительно, бутылка из-под старого доброго Джека грелась у меня в руках, хотя и пустая. Я оставил ее снаружи на крыльце, а сам пошел вглубь дома, не разувшись и не раздевшись.

-Давно я тебя ждала, дрянная ты шельма, - проскрипела бабка.

За большим круглым столом, укрытым коричневой скатеркой, сидела женщина в годах. В очень больших по виду годах. Старуха с дергающимся скрипучим голосом. Лицо ее испещрила старость. Она была так же стара, как и ее дом. Казалось, они вместе, как благочестивые супруги, жили свой век, старясь одновременно, с одинаковой силой.