Моя Мерлина

Заключение

-Ну а дальше, Настенька, ты понимаешь, что со мной было, - говорил мне Артур, пуская по щекам свои последние слезы, - я пил так, словно черт сидел на моем плече и лично вливал в меня эту паленую водку. Я пил, затем меня тошнило, потом я опять пил — эта карусель могла пронестись несколько раз за один день, изо дня в день. День пьяного сурка, не так ли? - Артур засмеялся, но так печально, что ком подкатил к моему горлу в сочувствии к нему. - Шевелиться даже не мог. От каждого движения головы я чувствовал дикую боль. Было ощущение, что между мозгом и черепушкой залито много газированной крови, и от тряски пузырьки газа этой крови лопались, разрывая мою голову. Из моей влюбленной души метастазы пошли дальше: в больное нынче сердце, в только об этой девушке думающий разум, в убиваемую алкоголем печень, в задыхающиеся от сигаретного дыма легкие, в тонущие в слезах глаза... Мне очень жаль, Настенька, - продолжал Артур, глотая слезы, - что я не смог тебе последовательно, подробно и красочно описать весь алгоритм любви, происходившей со всеми нами, ведь любовь, она такая...Понимаешь, она неожиданная, непредсказуемая в своем развитии и проявлении, поэтому сложно уловить ту грань, о которую влюбленный спотыкается и начинает бредить. Сложно, Настенька, поймать моменты, после которых я разрушился; Мери дала деру, обесценив себя; Вероника опустила руки; Ян сбежал, поджав хвост. Любовь нас всех поломала так же внезапно, как и возникла.

Я сидела напротив него, вглядывалась в эту бездну темных глаз, в пустую бездну. То были глаза человека, который не желал больше и думать о каком-либо смысле жизни. Потеряв эту девушку, как ему казалось навсегда, он посчитал, что потерял все. Никто бы не смог его переубедить, и я не стала.

Даже и думать не хочу, сколько продлился монолог моего товарища, но день за окном уже бил яркими солнечными лучами в стекло, даже жалюзи не спасали глаза от этого назойливого света. Весна, наступила, наверное, та весна, когда все начинает оживать. Пик смерти и увядания прошел. Даже снег таял так, будто в этом была великая радость. Только вот Артур, к сожалению, не вписывался в эту гармонию просыпавшейся жизни. День пробуждения ото сна природы стал для него днем, в который этот потерявшийся человек точно решил больше никогда не оживать.

-Она была обиженным ребенком, которому не хватало внимания, - продолжал Артур подводить к заключению свой рассказ, - этого тотального внимания, которое включало бы в себя обожание, всепрощение, поклонение, покорность. Этого внимания ей дать никто не хотел. Кроме меня. Поэтому она в меня и вцепилась, жадно глотая мое присутствие, как свежий воздух, который висел островком посреди мира ее загазованного города. Ведь только я был готов максимально много и качественно утолять эту ее доселе невосполненную жажду. В общем, если говорить прозрачно, Мерлина мной пользовалась, а я был этому только рад. Сейчас, отрезвленный тем, что она меня оставила, приведенный в чувства своим разбитым сердцем, я вспоминаю нашу первую встречу, какой Мерлина была тогда, и понимаю, во что я влюбился. Взгляд у нее тогда был лисий, движения излучали похоть, походка, как у течной суки. Меня, опытного мужика, пленил инстинкт, который я в своем уме возвел до любви. И мне бы, дураку, это все понять... Но самое смешное — даже сейчас, осознавая, какой всегда была Мерлина, я уверен, что циник, который трясет мои плечи, моля очнуться от этого забытья, не прав. Я все еще слушаю романтика. И я заявляю, обтекая дерьмом, что я ее люблю. Я полюбил в ней все. Даже ее почерк с необычной чертой — она все завитки букв уводила куда-то вниз. А она моей любви так и не оценила, - говорил Артур, речь его звучала маниакально, судорожно, словно слова умалишенного, пропитанного своей манией.

Мне было дико жаль своего несчастного друга. Как грустно смотреть на сильных некогда мужчин, ломающихся под влиянием недостойных женщин. Как печально наблюдать, когда эти Титаны падают с грохотом, разрушаются, ломаются. Но что я могла сделать? Сказать какую-нибудь глупость? Не более. Потому что мозговправительства он бы не вынес.

-Артур, - я так и сделала, - если тебя это утешит, Набоков писал, кажется, в своем первом романе о женщине с таким почерком. Как я заметила, его любовь к ней не была истинной и великой1 . Может у тебя тоже так?

Артур опустил тяжелую голову на ладони и зарыдал. Недолго проплакав, мой друг все же взял себя в руки. Проглотив последние комья слез, он собрал волю в кулак и продолжил говорить:

-Я не сказал тебе одной детали, маленькой, но важной и страшной детали, Настенька...

-Какой же? - я смотрела на него со всем вниманием.

-Я боюсь, Настенька, - говорил он, все еще всхлипывая, но уже без слез, - что тогда, раз уж я тебе ее выдам, эту деталь, ты посчитаешь меня низким мужчиной...

-Ей богу, Артур, - серьезным тоном школьного учителя возразила я, - что такого страшного ты можешь мне сказать? Я думала, что знаю тебя. Ты накручиваешь. Определенно.

-Нет, - попытался он меня переубедить своим отрицанием, но я не дала.

-Ну что еще за «нет»? Что такое? Переспал ты с ней что ли? И что? Даже если и так... Боже, Артур, люди все взрослые, совершеннолетние. Ты не Гумберт, она не Лолита. Я не знаю, почему ты вообще делал акцент на вашей разнице в возрасте. Меня это возмущает, честно говоря. Такие десятилетки встречаются сплошь и рядом, и ничего, строят отношения, создают крепкие семьи. Я почти ровесница тех, с кем ты общался все это время! - эмоционально доносила я свою точку зрения до Артура, стараясь хоть как-то его взбодрить. - Не забыл?

Он положил свою холодную мокрую ладонь на мои пальцы и, опустив глаза, пояснил:

-Дело не в том, какие цифры выведены в наших паспортах. Дело в том (и это я понял с помощью тех ребят), как ты себя чувствуешь. Я вот был всегда серьезным дядей-бизнесменом, потому и делаю акцент на своей взрослости. Ты — серьезная девушка, наполненная опытом и разумом, далекая от гулянок и тусовок, поэтому, несмотря на то, что ты их ровесница, ты очень взрослая, хотя выглядишь прекрасно! Думаю, даже тот самый Гумберт на тебя обратил бы внимание, вот насколько ты молода внешне! - губы Артура посетила чуть заметная улыбка, а я была рада тому, что в своем душевном состоянии он еще может льстить — значит в нем еще жив мужчина. - Но мы сейчас не о том. Я не спал с Мерлиной.