Моя мохнатая сущность

Между Явью и Славью

Разбудил меня самый чудесный запах на всём белом свете - запах блинов. Дед у меня готовит плохо - он же ведун, ему надобно травы знать да отвары уметь варить. "Кашеварить - это дело бабское" - говорит. Да только я ж, как он, не могу корешками да ягодками питаться, мне ж расти надобно, а одними травками сыт не будешь. Благо, соседка наша, тётка Евдокия, видя, что я голодная по дворам чужим околачиваюсь, стала меня кормить. Я потом подросла да и стала ей за это помогать: воды принесу, корову подою, полы вымету, ковры вычищу. А потом она и меня стряпать научила. Да только всё равно ничего вкуснее её блинов я в жизни не пробовала.

Открыла я глаза, гляжу: Ефим из печи блины достаёт. А блины румяные, ароматные и вкусные поди. Глянул он на меня, прищурился лукаво, подмигнул да и молвит:

-Ну что, бедовая, проснулась?

-Сам ты бедовый,- ответила я. - Сначала добрых людей пугаешь, а потом сам ещё и обзываешься.

-Ой, ну ладно уж, не серчай. Кто старое помянет - тому глаз вон. Иди-ка ты лучше умывайся да к столу садись, буду тебя потчевать.

-А где Ядвига с Гором?

-Так неужто не слышишь? Спят ещё. А этот твой кричит во сне, будто режут его. Насилушку я ночью заснул.

-Никакой он не мой! - отвечаю. А у самой щеки горят.

Я слезла с печи и пошла во двор к рукомойнику. Солнце ещё едва над горизонтом появилось. Рановато я проснулась, видать. А вокруг красота - ни в сказке сказать, ни пером описать: дремучий лес вокруг туманом заволокло, только наша полянка стоит нетронутая - её уже солнце начало согревать; на траве вокруг переливается самоцветами роса; ночные мотыльки еще летают вокруг. Я невольно залюбовалась и не заметила, как Ефим оказался рядом.

-Красиво, правда?

-Да, - отвечаю я, не отводя взгляда от поляны.

-Раньше я любил смотреть, как солнце рождается. Кажется тогда, что нет в мире ни печалей, ни горя - ничего. Ведь, ежели такую красоту Ярило каждый день сотворяет, разве могут Боги допустить, чтобы промеж людьми были ссоры, войны, обиды? Да и меж нелюдьми тоже. Но потом, когда старше стал, перестал по утрам на солнце смотреть. Оставили нас Боги. Никто нас теперь не хранит. Никто не защищает от самих себя.

-Да ты что?! Да можно ли так говорить?! Недавно я тут совсем, но много уже повидала. И уж поверь, мой мир, человеческий, иногда намного хуже вашего. Люди с уходом волшебников разучились в чудо верить, зато нахватали много чего дурного. Моя деревенька тихая да мирная, а вот в городах неспокойно. Вести до нас доходят дурные, мол князь наш к войне готовится. Да только кому от неё легче-то, от войны этой? Сколько добрых молодцев поляжет, сколько красных девушек к недругам попадёт, сколько стариков да ребятишек несмышлёных падут от меча, али в полон попадут?! Вот, кого Боги оставили.

Говорю, а у самой слёзы ручьём текут. Не заметила я, как потекли они. Ефим глядит на меня во все глаза.

-Ну что ты, - говорит, - дурёха, плачешь? Всё перемелется - мука будет. Вот вернёшь ты нас в тот мир - мы мигом все войны прекратим, а князей ваших уму-разуму научим.

-Да куда уж вам. Они от вас отмахнутся, как от мухи, да и посадят в темницы, за то, что народу головы морочите. Не знаю, Ефим, для чего вы так сильно хотите туда воротиться, да только подумайте, что будет дальше? А если не примет вас народ? Что ж вы тогда делать-то будете?

Посмотрел на меня Ефим да повесил голову. А солнце всё выше поднимается. Вдруг встрепенулся он, в глазах огоньки забегали.

-А хочешь, - говорит, - я тебе покажу, где солнце красное рождается?

-Это как это? Есть разве такое место?

-А как же не быть?! Ну так что, хочешь?

-Ну давай, показывай.

Вдруг подхватил он меня на руки.

-Ты что, - кричу, - окаянный, делаешь?!

-Не бойся, так быстрее будет. Я тебя мигом домчу. Ты токмо смотри, держись покрепче, а то ведь неровён час, оброню ненароком.

И улыбается, а у самого глаза изумрудами загорелись. Дед говорил, что домовые когда силу свою используют - у них глаза светиться начинают. Да только не думала я, что когда-нибудь сама увижу.

Вдруг оборотился Ефим облаком да и помчал, что есть мочи. Гляжу на него - вижу молодца, а как взгляд отвожу - облако вокруг меня. Всеми цветами переливается, в лучах солнечных мерцает, а мимо проносятся реки, озёра, горы и леса. Обхватила я шею Ефима, что есть силы, а тот только знай себе смеётся. Ну погоди же ты у меня! Я тебе это припомню!

И глазом я моргнуть не успела, как оказались мы на вершине горы, выше орлиного полёта. Да только не пустынная гора оказалась. Будто в другой мир мы попали. Мы же ведь и так уже в сказке почитай, кажись, дальше некуда. Ан нет, видать, ещё чуднее места есть.

Огляделась я вокруг - красота несказанная: деревья стоят диковинные - стволы красного дерева, а на ветках розовые цветочки сплошь; трава цвета изумруда и мягкая, аки пух; вокруг скалы, мхом голубым поросшие, а меж скал бежит речка, чистая, как слеза, и чем дальше, тем шире становится, перескакивает через пороги и падает с горы вниз могучим потоком; а над головою радуга-дуга, да такая яркая, аж глаза слепит. А уж птицы тут какие диковинные - загляденье просто: и большие, и маленькие, всех цветов, что только можно найти, а поют краше соловья.

-Ну что, красна девица, можешь отпустить меня. А то, того и гляди, задушишь. Али я тебе так люб, что отпускать не хочется?

-Задушишь тебя, как же,-да только руки я всё равно расцепила.

Усадил он меня на траву у самого края скалы, сел рядом и стали мы смотреть, как солнце поднимается. Как только упали его лучи на речушку - засияла она всеми цветами, поднялась над нею огоньки маленькие и закружили вокруг нас. Защебетали птицы краше прежнего, цветы диковинные распустились вокруг.

-Ефим, это куда же ты меня принёс? Ни деревьев таких, ни птиц диковинных я никогда не видывала.

-А тут Явь со Славью* пересекаются. Давно я место это отыскал, да только всё один тут обитал. А теперь вот и тебя буду приводить.