Моя (не) похищенная невеста

Глава 2

Зачем забрал себе мой платок?

Несусь за ним, прокручивая в голове наше столкновение снова и снова. Зачем. Зачем. Зачем забрал! По темени молотом стучат мысли беспокойные. Отбиться не могу. Внутренности не перестают сжиматься в болезненную точку. Мне очень страшно.

Что же он намерен сделать? Неужели расскажет всем, чем я тут в горах занимаюсь... Вольничаю! Если это дойдёт до отца, то он лишит меня Алтын...

Смотрю на неё, увлечённо приминающую копытцем цветы луговые, и понимаю, что не позволю этому случиться. Не отдам её! Ни за что! К тому же теплится ещё в душе крошечная надежда, что Беслан никому ничего не расскажет.

Слово ведь дал!

Нервно подбираю расклешённую юбку платья, чтобы не облепиться приставучими листьями молодой смолёвки, и добегаю до невысокого урочища. До родника ключевого. Пить хочется. Перенервничала сильно. Оглядевшись по сторонам, я собираю волосы в пучок, наклоняясь к воде, бесшумно текущей. Ламинарная, как называют её приезжие. Заколдованная, как называю её я. Очаровывает, будто вместе со мной и время заставляет застыть. Осторожно касаюсь кристалла льда, искажая безупречную гладкость. С мягким шумом оживает. Пью почти не дыша. Остужаю огонь внутри, что никак не угасает.

Беслан ввел меня в заблуждение. Его взгляд. Его неожиданный жест. Неприкосновенность кожи... Я думала, что все городские далеки от своих истоков, традиций, и религию, в них с рождения губит современность мира, которым правят разврат и деньги. Но Беслан... имеет облик противоречия. С виду кажется совсем другим. Раскрепощённым, баловным, строптивым.

Непростительно долго думаю о нём, забывая о своих обязанностях. Это вода может течь быстрее времени, но никак не я. Нужно поторапливаться.

Вытираю влажность с губ тыльной стороной ладони и подозвав Алтын, резво скачущую по оврагам, отправляюсь на пасеку. Сердце тревожно учащает стук. Кровь в венах будто вспыхивает. Я снова увижу его!

Какое-то непонятное чувство вызывает… таинственность Беслана не оставляет в покое. Поэтому думаю о нём так много. Обманываю себя, или тешусь этой мыслью – не знаю, но одно осознаю точно – хочу узнать о нём всё.

Я замираю у подъёма горы, потому что на Беслана случайно натыкаюсь. Сидит прямо под склоном «живого» разрыва земли. Устрашающее место. Оползни там нередко бывают. Землица зыбкая, как песок в пустыне. Он должен знать об этом, но почему-то рискует своей безопасностью.

Меня охватывает тревога. Бегу к нему со всех ног. Алтын впереди держится. Чувствуя моё состояние, на лету взбрыкивает, чем привлекает внимание Баслана. Он резко поднимается с колен и поворачивается к нам лицом. В руках держит маленького ягнёнка, у которого ножка передняя ровно вытянута. И, не сразу замечаю, что бедрышко его платком моим крепко перевязано.

— Что с ним случилось? — сбивчиво выдыхаю я, останавливаясь в метре от него. Прикоснуться к ягнёнку хочется, но не осмеливаюсь. Он так жалобно блеет, что слёзы наворачиваются.

— В колючках запутался. Поранился, но не волнуйся, несильно, — так бережно поглаживает ножку ягнёнка ладонью, что невольно улыбаюсь.

— Могу я взглянуть на рану? — кровь не сочится, вот и любопытно становится.

— Я куплю тебе платок. С сестрой передам, — неожиданно заявляет, поднимая глаза. — Оставь нам этот.

Обжиг в груди чувствую. Снова нарастает стук сердца. Я пугаюсь отклика тела на его взгляд и слова.

Беги. Беги. Беги, Бала! Тебе нельзя даже близко с ним стоять, не то что разговаривать!

Киваю рассеянно, цепляясь дрожащими пальцами зСтыднодья. Алтын, л. понимает, что мне не по себе. Приседает, а я медлю. Стыдно оседлать перед ним. Разворачиваюсь, чтобы увести её подальше, как слышу тихое в спину.

— Я знаю о чём ты думаешь, Бала. Поэтому да. Тебе стоит избегать меня.

В этот миг будто кто-то хватает меня за плечи и скидывает с обрыва вниз. Я просто разбиваюсь насмерть.

Как добираюсь до хижины дяди совершенно не помню. С порога встречает меня привычной тишиной. Приятной, тёплой, не угнетающей. Так не хочу эту тишину нарушать, что ненадолго задерживаюсь на улице. Дядя не окликает. Сидит с краю у мутного оконца и смотрит на меня внимательно. Не торопит, не спрашивает, что со мной. А я трясусь до сих пор. Эмоции не затихают.

Дышу размеренно. Запах старого дерева, сухих трав и мёда должен успокоить. Через пару минут волнение затихает. Я расслабляюсь, но безмятежно улыбнуться не могу. Поприветствовать дядю – тоже. Язык отсох. Будто не о чем спросить, хотя душу столько вопросов переполняет. Мысли вразброс.

С чего начать? Вызову ли недовольство своим любопытством неуместным? Поймёт ли он меня правильно? Прошлое бередить не стоит, да. Ничего хорошо в нём нет, но… как же иначе до истины добраться? Беслан окончательно меня запутал.

Тебе стоит избегать меня…

Снова раздаётся голос в голове. Как будто на яву. Я испуганно оборачиваюсь. Позади его нет. А я кожей присутствие чувствую… Кровь ударяет по вискам с такой силой, что морщусь от боли. Руку ко лбу прикладываю. Я горю, лишь пальцы холодом обжигают. Дрожа всем телом, нетвёрдой походкой направляюсь к столу. Вытаскиваю из торбы узелки с гостинцами и баночку сметаны. Стараюсь всё раскладывать аккуратно. Не раздражать дядю неуклюжестью своей.

Только хочу отправиться на улицу, чтобы разжечь костёр и подогреть остывшие хычыны, как слышу спокойное:

— Балым, подойди.

Застываю в нерешительности, сжимая в руке узелки мешочка.

— Ты сегодня сама не своя, — вкрадчиво добавляет дядя. — Как пчела суетлива. От кого спасаешься?

— Извините, если беспокою. — Иду вперёд, а ноги будто обратно тянут. Одной побыть хочется. Впервые готова отказаться от разговора с дядей. А он так скуп на слова, что каждое – на вес золота…

— Не меня ты беспокоишь, Балым. Присаживайся. — Похлопывает по скамейке ладонью.

Всматриваюсь в лицо смуглое. Улыбка даётся ему с трудом – кожа настолько обветрена. Морщинами грубыми испещрена. Мне с детства казалось, что каждый излом на его лице – отпечаток истории. Трудной, несчастной, одинокой. Каким бы сильным он ни был, о чём бы всю жизнь ни молчал, но ранимость была ему не чужда. А это то, о чём молчала я. Не рассказывала, что догадывалась о его печали. Он тосковал по родным, но из гордости не возвращался назад.