Моя (не) похищенная невеста

Глава 3

— А мёд у вас свежий, уважаемая? — пренебрежительно интересуется подошедшая к прилавку тучная женщина, и продавщица вонзает в неё осуждающий взгляд.

— А разве он может быть испорченным, шалупень ты городская? — ругается старушка Алзира на кабардинском и на эмоциях всучивает мне клубки пряжи, из которых вязала пинетки-распашонки для новорожденных. Без дела вообще не сидела. Воистину из воздуха могла деньги ткать, как паучиха невидимые сети.

На рынке стоит такой возбуждённый гул, что едва ли можно расслышать её скрипучий голос.

— Мёд свежий, всё утро пчёлы трудились. Видишь? Даже забрус ещё не подсушен. — Кряхтя поднимается со стула, и протыкает искривленным пальцем печатки, из-под которых тут же густо пузырится мёд. Насыщенно бронзовый. Гречишный. А аромат какой источает! Райский!

— Беру всю раму, — брезгливо перетирает липкие пальцы женщина, скашивая на меня взгляд. — За сколько отдадите?

Напрягаюсь. Хоть она меня впервые видит, но встревоженность свою с первой секунды унять не получается. Меня узнать невозможно. Я сейчас выгляжу как спустившийся с гор одичалый пастух. В папахе и старой бурке дяди Абдуллы. Под тщательным прикрытием. И так каждую пятницу. Дико боюсь попасться кому-то из родственников на глаза. Старушка Алзира из соседнего села приезжала к нам на большую ярмарку. Она раньше покупала мёд у дяди Абдуллы, ну а я... Несложно догадаться, как я к ней привязалась. Благодаря ему.

— За тысячу забирай. Тут больше трёх кило. — Вступается старушка, переманивая на себя её недовольство. — Побеги яблони и вишни тебе в подарок дам. Горной водицей напитанные, без химикатов ваших вырощенные. — Заворачивает в чистый отрезок марли ровненькую связку молодых веточек и шустро перегибается через полупустой прилавок, чтобы засунуть их в бумажный пакет женщины.

— Зачем они мне сдались? — выпучивает глаза, отшатываясь подальше.

— Отваривай и пей. Навсегда забудешь, что такое болезнь. — Она вмиг подчиняется внушительному тону старушки, и не отнимая взгляда от её загорелого как печенное яблочко лица, выуживает из сумки пухлый кошелёк.

— Состоятельная шалупень, а по виду так не сказать. Прогадала я, — со знанием дела причмокивает сморщенными губами старушка, недобро зыркнув на меня. — Да на кой чёрт сдирать! Ты всё равно не возьмёшь больше сотки, девица глупая.

Затягивает узлы цветастой косынки потуже и стряхивает с грязного фартука налипшие колтуны шерсти.

Борюсь с приступом смеха. Забавная она, хоть и до жути строгая ворчунья. Чтобы не навлекать на себя её безвредный гнев, я выполняю заказ. Аккуратно срезаю нагретым солнцем тесаком соты из рамы и перекладываю в пластиковую коробку. Янтарём сочится, по стенкам толстым слоем растекаясь. Аппетитный такой, что мгновенно слюна во рту скапливается.

— Благодарю, — сухо бросает женщина, когда передаю ей упаковку.

— И тебе не хворать. — Старушка не успевает приземлиться на место, как подходит следующий клиент. Я из-за кудряшек папахи, прилипших к распаренному лицу, практически ничего не вижу. Хорошая занавесь от внешнего мира.

— Салам алейкум. — Слышу хриплый голос, на который тело откликается прежде, чем его распознает мой поплывший от сегодняшних откровений разум. — Я ищу самый сладкий мёд. Люди добрые подсказали, что только здесь могу его приобрести. — Смеется очаровательно. — Весь скуплю, если вы не против.

— Самый сладкий горечью обжигает. — Лукавит старушка. — Коль так любишь, то скупай, красавец. Мы ли сопротивимся.

Не отдавая отчёт своим действиям, вскакиваю со стула и запрокидываю голову. Тело не ошиблось. Это он. Опять он! Беслан! Что за ты наказание такое, а...

— Ты чего дёргаешься, внучок? — обращается ко мне старушка, хлопая по спине, — беса средь бела дня увидел, что ли?

— А вы близки к правде, бабуля, — продолжает веселиться Беслан и слегка наклоняется, чтобы моё лицо разглядеть. Мотаю головой, застилая ему обзор кудряшками. Какая же я дурёха! Чуть не выдала себя!

— Ты не серчай, красавец, — снова заступается за меня старушка, — малахольным он у нас уродился. Без присмотра оставлять нельзя. Да и на кого? Непослушный дикуш! С головой же не дружит. Два слова связать не может... Без меня хоть где пропадёт! Вот и таскаю его везде с собой, как дитё грудное!

Она эту легенду о “душевнобольном внуке” рассказывает каждому, кто обратит на меня внимание. Защищает от любопытства и пересудов односельчан моих, ибо ей самой не о чем беспокоиться. Одинокая и, можно сказать, сама умом тронутая, поэтому без повода на её территорию редко кто ступает. Любого перекричит и переплюнет в беседе.

— А родителей у юноши нет? — вдруг становится серьёзным Беслан. — Как вы с ним справляетесь в одиночку?

— Потерял он их ещё будучи мальцом... — без зазрения совести привирает она.

— Я тоже рос без родителей.

Я от стыда сгораю заживо. Мой Всевышний... никогда бы не подумала, что он сирота...

Старушка непривычно помалкивает, я себя за это проклинаю. Пожилого человека грешить вынуждаю... Мне бы лучше провалиться сквозь землю, чем стоять тут безнаказанно. До каких пор я собираюсь водить людей за нос?

— Дай Аллах тебе терпения, сынок, — теплится в её голосе грусть, — что тут скажешь, судьба у всех одна, но не у каждого счастливая...Ты женат? Кольца на пальце не замечаю.

Я внутренне содрогаюсь. Не знаю почему...

— Не женат. И не женюсь, — слышится усмешка. — А это у вас что?

— Где? — старушка явно обескуражена. Суматошно обшаривает содержимое прилавка, поддон с мёдом из угла в угол переставляет. А Беслан указывал на пинеточки крохотные...

— Не важно, — “догадывается” он, а после в сторону отходит.

— Уж слишком ты резок и несговорчив, сынок. Боюсь слово поперёк вставить.

У меня глаза округляются. “Нашлась коса на камень?”. Не верится, что ему удалось её сломить!

— Возьмите, — протягивает ей несколько красных купюр, а старушка чуть навзничь не падает.

— Точно бес попутал, — бормочет, не отнимая рук от груди.