Моя (не)идеальная няня, или Шпионка на полставки

Глава 17

Неуверенно стучусь в дверь комнаты Громова.

— Дмитрий Александрович, вы спите? Это Маша, — вполголоса произношу я.

Хочется треснуть себя по лбу. Дурацкий вопрос в четвёртом часу утра. Что он ещё может делать в такой час?

Громов не открывает. Прислоняю ухо к двери, чтобы послушать, есть ли какие-то звуки, шевеления. Может, он проснулся и идёт открывать? Увы, за дверью гробовая тишина.

Шумно выдохнув, нажимаю на дверную ручку и крадучись захожу в комнату.

Справа от меня стена, на которой висит выключенный плазменный телевизор, под ним длинная подвесная тумба. Прямо расположено огромное панорамное окно в пол. Ночные шторы не закрыты, поэтому в комнату попадает тусклый свет с улицы. Прохожу дальше и вижу слева широкую двуспальную кровать, заправленную белыми простынями, на которой спит Громов.

Кхм, в одних трусах.

В стену у изголовья кровати вмонтированы настенные бра, которые горят в режиме ночника, заливая пространство мягким янтарным светом. Это даёт мне возможность рассмотреть своего босса во всей красе. И, надо признать, зрелище открывается впечатляющее.

Одеяло сбилось куда-то в район бёдер, открывая обзор на мощный торс. Я невольно замираю, забыв на секунду, зачем пришла. Днём он всегда в этих своих строгих костюмах, застёгнутый на все пуговицы — человек-футляр, сухой и колючий. А сейчас…

Широкий разворот плеч, рельефные мышцы рук, которые сейчас расслабленно раскинуты по подушке. Ни грамма лишнего, рельефное тело. Даже во сне он выглядит каким-то хищным, опасным, но при этом… чертовски привлекательным. Прям очень.

Я сглатываю вязкую слюну. Господи, Маша, о чём ты думаешь? У тебя сестра в больнице!

— Дмитрий Александрович, проснитесь, — говорю, подходя ближе к краю кровати. Голос предательски дрожит.

Он даже не шелохнулся. Дыхание такое же ровное и глубокое. Поэтому я нерешительно тянусь к его плечу, чтобы потрясти.

Резко одёргиваю руку, так и не прикоснувшись, поскольку Громов вдруг пошевелил головой, сжал веки и с шумом втянул воздух носом.

Только сейчас, приглядевшись в полумраке, замечаю, что на широком лбу Громова выступили крупные бисеринки пота. Даже волосы у висков влажные. Такое чувство, что он заболел: дышит тяжело, с присвистом, грудная клетка ходит ходуном. То ли кошмар снится, то ли температура под сорок.

Становится тревожно. Забыв о неловкости, я осторожно тянусь к его лбу, чтобы проверить жар.

Но не успеваю даже прикоснуться.

Громов резко распахивает глаза. В них нет ни сна, ни узнавания — только дикий, животный инстинкт. Он молниеносно перехватывает моё запястье и с такой силой дёргает на себя, что я теряю равновесие.

Мир переворачивается. Я не могу устоять на ногах и по инерции валюсь на кровать.

Не успеваю даже вскрикнуть, как Громов уже нависает надо мной, придавливая своим весом. Его пальцы жёстко смыкаются на моей шее, перекрывая кислород.

В его глазах бешенство. Взгляд стеклянный, мутный, и он совершенно не понимает, что происходит и кто перед ним.

Меня охватывает дикий испуг. Воздуха катастрофически не хватает.

— Дима… — хрипло шепчу я сквозь зубы, отчаянно цепляясь за его предплечья. — Это я… Маша… Придите в себя. Мне больно… отпустите.

Он тяжело дышит, глядя на меня безумным взглядом. Но мой голос, кажется пробивается сквозь его морок. Громов моргает, трясёт головой и начинает хмуриться. Хватка на моей шее мгновенно ослабевает, позволяя мне судорожно втянуть воздух, но… он так и не отпускает меня до конца. И, что самое волнительное, он так и не встаёт.

Придавливает меня к постели, не давая пошевелиться. И то, что он сейчас практически раздет, внезапно начинает будоражить так сильно, что по коже бегут мурашки. Эта близость сбивает с мыслей похлеще нехватки кислорода.

— Зачем пришла? — хриплым, низким голосом спрашивает он, щурясь в полумраке.

Громов наконец убирает руку с моей шеи, но лишь для того, чтобы опустить тяжёлую, горячую ладонь на моё бедро. Вторую мою кисть он властно перехватывает и вжимает в матрас над моей головой.

— Вы… вы всё не так поняли, — сбивчиво лепечу я, пытаясь приподняться, но под его весом это просто невозможно.

— Не ври, — на лице Громова усмешка. — Мы оба взрослые люди. Прекрасно всё понимаем.

Его ладонь, обжигая даже через ткань, медленно скользит вверх по моему бедру. Затем он по-хозяйски проникает рукой под мою футболку. Его слегка шершавые пальцы уверенно скользят по обнажённой коже, проходят по животу, поднимаясь всё выше, недопустимо близко к груди.

А на мне сейчас даже спасительного лифчика нет.

Меня бросает в жар от возмущения и накатившего возбуждения одновременно. Я начинаю отчаянно трепыхаться под ним.

— Признайся, я тебе нравлюсь?

— Что вы делаете?! — шиплю я, извиваясь. — Уберите свои руки! Вы в действительности всё не так поняли!

Громов замирает на секунду. Затем шумно, почти разочарованно усмехается, отпускает мою руку и скатывается с меня, тяжело ложась спиной на кровать.

Подскакиваю как ошпаренная. Лицо пылает. Не говоря больше ни слова, я пулей вылетаю из спальни.

Уже выскочив в коридор, я слышу, как мне в спину прилетает его громкий, жёсткий рык:

— И чтобы больше никогда не заходила в мою комнату без разрешения!

Наверное, с минуту стою, прижавшись спиной к прохладной стене, и пытаюсь унять бешеное сердцебиение. Лицо всё ещё горит, а на шее, кажется, до сих пор отпечатаны его пальцы.

На ватных ногах я иду в детскую. Осторожно приоткрываю дверь. Миша мирно спит, разметав руки по подушке. Убедившись, что с малышом всё в порядке, я бесшумно закрываю дверь.

Внутри всё дрожит от тревоги за сестру, переживания за племянниц, папу и… оттого, что только что произошло в спальне босса.

Спускаюсь на первый этаж. Иду на кухню. Включаю только подсветку над столешницей. Достаю из холодильника лимон, отрезаю дольку и бросаю в стакан, заливая прохладной водой из кувшина. Выпиваю залпом, чувствуя, как кислинка немного приводит в чувства.