Моя (не)идеальная няня, или Шпионка на полставки

Глава 19

Мария

В квартире Вики царит абсолютный хаос. Мои племянницы, Даша и Саша, носятся по коридору, Миша звонко гулит, лёжа на развивающем коврике, Даня носится по залу в ходунках, Мила уснула — минус один боец. Я же пытаюсь одновременно присматривать за ними и вожусь на кухне, буквально считая часы, когда всё это закончится. Виктор сидит на полу и с невозмутимым видом собирает пазл.

Кто-то звонит в дверь и начинает тарабанить, словно пожар или мы кого-то топим.

Я вздрагиваю, вытирая руки о полотенце.

— Иду-иду! — кричу я, подбегая к двери.

Не успеваю я повернуть замок до конца, как дверь с грохотом распахивается, едва не ударив меня по лицу. На пороге стоит Громов.

Его вид вызывает во мне ледяной ужас. Галстук сбит набок, волосы растрёпаны, а в глазах полыхает такое чёрное, безумное пламя, что я невольно пячусь.

— Дмитрий… Александрович? — выдыхаю я, чувствуя, как пальцы на руках начинают дрожать.

Он не отвечает. Не разуваясь, Дмитрий Александрович проходит по чистому линолеуму прихожей. Он с силой хватает меня за предплечье.

— Больно, — шиплю я.

— Где он?! — рычит Громов и тащит меня за собой по квартире, заглядывая в комнаты.

Стоит нам пройти в зал, как племянницы с улыбкой на лице здороваются с Громовым. Опешивший Виктор вскакивает, роняя детали пазла. Рядом на полу лежит Миша и тянет руки к подвесным игрушкам.

Громов переводит дыхание. Хватка на моей руке становится слабее, но он меня не отпускает.

— Босс, я… — начинает было побледневший Виктор.

— Заткнись, — бросает Громов, даже не глядя на него. Он поворачивает ко мне: — Немедленно собирай Мишу. Мы возвращаемся домой.

— Я… я не могу, — лепечу я, пытаясь вырвать руку.

В этот момент с кухни доносится громкое шипение и запах горелого. Молоко!

Воспользовавшись тем, что Громов на секунду отвлёкся, я выдёргиваю свою руку и пулей несусь на кухню. Хватаю прихватку, сдёргиваю ковш с конфорки, торопливо выключая газ. Сердце колотится где-то в горле.

Тяжёлые шаги за спиной дают понять, что я в кухне не одна.

— Что значит «ты не поедешь»? — голос Громова звучит обманчиво спокойно, но в нём вибрирует угроза.

— Так сложились обстоятельства! — я оборачиваюсь к нему, прижимая прихватку к груди. — Моя сестра в больнице! Я не могу бросить племянников одних, я должна…

— Мне плевать на твои обстоятельства! — рявкает он, делая шаг ко мне. Я вжимаюсь спиной в кухонный гарнитур. — Либо ты сейчас же едешь домой с моим сыном, либо ты уволена!

«Уволена?» — истерично мелькает мысль в моей голове. — «Да я вообще-то даже никаких бумаг не подписывала! Я здесь на птичьих правах!»

Но ситуация до одури неприятная и страшная. Громов нависает надо мной, его глаза мечут молнии.

— Какого чёрта у вас у обоих выключены телефоны?! — цедит он, ударяя кулаком по столешнице рядом со мной. Я вздрагиваю. — И у тебя, и у Виктора! Вы хоть понимаете, что я себе надумал?! Какого хрена ты вообще утащила моего сына из дома на рассвете, никого не предупредив?!

Он тяжело дышит, ноздри раздуваются. И тут… сквозь пелену собственного страха и обиды, я вдруг смотрю на него иначе. Я вижу капельки пота на его висках. Вижу, как мелко дрожат его напряжённые желваки.

Он же испугался.

Он приехал сюда не просто чтобы поорать. Он думал, что потерял сына. С его статусом, с его врагами, с его миром, где каждый шаг — это риск… как он мог подумать иначе? Он никому не доверяет.

И самое странное, я внезапно понимаю его. Отчасти, но понимаю. Эту животную, родительскую панику.

Моя злость улетучивается, уступая место совершенно другому, щемящему чувству.

Сама не осознавая, что делаю, я протягиваю руку. Мои пальцы ложатся на его сжатый кулак, который до сих пор упирается в столешницу.

— Дмитрий Александрович… — мягко, почти шёпотом произношу я.

Громов вздрагивает, словно от удара током. Его гневная тирада обрывается на полуслове. Он опускает взгляд на мою маленькую ладонь, накрывшую его костяшки.

Он замирает. В маленькой кухне повисает звенящая тишина, нарушаемая только его тяжёлым, прерывистым дыханием. Я жду, что он сейчас брезгливо сбросит мою руку, оттолкнёт, заорёт с новой силой…

Но он не одёргивает её.

Громов смотрит на меня не отрываясь, и в его потемневших глазах ярость стремительно сменяется чем-то другим, отчего у меня по спине бегут мурашки.

Я поспешно отдёргиваю руку, чувствуя, как щёки заливает краска. Нужно срочно разорвать это напряжение, иначе я просто задохнусь.

— Хотите кушать? — ляпаю я первое, что приходит в голову, совершенно невпопад. — Давайте я вас покормлю.

Громов моргает. Раз. Другой. Он словно на полном ходу врезается в невидимую стену. Весь его грозный, хищный вид внезапно даёт трещину от этой абсурдной, бытовой фразы. Он впадает в какой-то ступор.

— У меня есть борщ, — торопливо продолжаю я. — Есть пюре с котлетами домашними. Макароны с курицей, сосиски… Хотела вот ещё Сашеньке кашу сварить, она просила, но молоко убежало. Теперь заново варить надо.

Я тараторю, жалуясь на сбежавшее молоко. Сама понимаю, как глупо это звучит, но остановиться не могу.

— Я правда не хотела ничего плохого! — мой голос дрожит от искренней обиды. — Вы же сами мне вчера разрешили навещать родственников с Мишей! Я и подумать не могла, что вы… что вы так решите.

Громов молчит. Его грудная клетка всё ещё тяжело вздымается, но взгляд стал мягче. Он устало проводит ладонью по лицу, стирая капельки пота, и опускается на стул.

— Хорошо, — глухо произносит он.

— Вы… вы будете кушать? — робко уточняю я.

— Да.

— А что вы хотите? Борщ? Пюре?

— Я буду всё, — выдыхает он, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза.

Кажется, этот утренний адреналиновый всплеск выжал из него все соки.

— Ла-а-адно, — протягиваю я, всё ещё не веря в происходящее.

Отворачиваюсь к плите, зажигаю другую конфорку. Начинаю разогревать борщ.